Письма замужней женщины, матери четверых детей, живущей на чужбине, придуманному возлюбленному, автору ее любимых книг, «неизвестному другу» — таково содержание малоизвестного шедевра Бунина, написанного в середине 1920-х годов в приморских Альпах

Прекрасная Ксения Раппопорт. Проникновенная Полина Осетинская. Режиссер — Валерий Галендеев, легендарный педагог, ставший законодателем в той важнейшей части театрального искусства, которая связана со словом, превративший монолог в захватывающий, глубокий и пронзительный музыкальный спектакль по рассказу Ивана Бунина. Кусочки тайного мира одинокой души, записанные на открытках — cartes-illustree. «» — одно из самых маленьких произведений Бунина. Маленький рассказ о больших чувствах. Извечная боль человечества — одиночество, обличенная в изящный, возвышенный слог прекрасной эпохи, каким уже не изъясняются в наши дни.
Мы словно заглядываем в самую душу безымянной незнакомки, наблюдаем тайные робкие порывы и тихую боль, выраженные так утонченно и тактично. Рискнуть раскрыться, позвать в пустоту, чтобы услышать в ответ лишь эхо собственного голоса… Или нет? Ирландия. Океан. Край Европы. Край эпохи накануне Первой мировой войны. Письма в Россию, оставленную много лет назад. Письма незнакомому человеку, знаменитому писателю. Это — «Неизвестный друг», рассказ Бунина, будто навеянный историей Чайковского и Фон Мекк — печальной перепиской без единой встречи. «Милостивый государь», «молю Вас», «какое мученье — письма от Вас нет…». Письма замужней женщины, матери четверых детей, живущей на чужбине, придуманному возлюбленному, автору ее любимых книг, «неизвестному другу» — таково содержание малоизвестного шедевра Бунина, написанного в середине 1920-х годов в приморских Альпах. Сейчас так уже не пишут. Бунин в интерпретации Ксении Раппопорт. Чайковский, Рахманинов, Дебюсси — в интерпретации Полины Осетинской. Текст и рояль, возвращение в прекрасную эпоху, где музыка соответствует драматургическому развитию действия
Полина Осетинская и Ксения Раппопорт стали двумя половинами единого образа — музыкальной и драматической половинами спектакля, пролетающего на одном дыхании как мгновение из жизни женщины, придумавшей себе прекрасного незнакомца и замершей в томительном ожидании его ответа. За месяц своей переписки ответа она так и не получит. «С таким печальным и величественным видом лунной ночи у берегов Атлантического океана спешу написать Вам мою горячую благодарность за Вашу последнюю книгу. Эти берега — моя вторая родина, это Ирландия», — с такого романтического отрывка начинает этот спектакль Ксения Раппопорт. резонирует звучащему слову музыкой Рахманинова, Дебюсси, Форе, отражая эпоху, в которую так иронично и чувственно погружает слушателей Ксения Раппопорт. Музыка «договаривает» за драмой, представляя то, что на самом деле творилось на душе у героини. Эти трогательные музыкальные акварели — портреты души замечтавшейся дамы.
В этом удивительном бунинском рассказе у героев нет имен. Это просто письма замужней женщины к знаменитому писателю. Ни на одно из них он не ответил, но она проживает целую жизнь в своем воображении, буквально успевая побывать его музой, его любовницей, его женой, его вдовой. В какой-то момент она доходит до безумия. Но так и не получив никакого ответа, эту переписку прерывает. Возможно, если она не сойдет с ума и выживет, то продолжит ему писать когда-нибудь. А может быть – нет. Об этом уже задумываются зрители это спектакля — спектакля об иллюзии, о любви, об обмане, о самообмане, но прежде всего, об искусстве, о том, что происходит с человеческой душой и сердцем под воздействием искусства. «Под воздействием искусства происходят волшебные вещи — говорит Ксений Раппопорт в своем в преддверии гастролей в Израиле. — Люди могут уйти с работы, собрать рюкзак и уехать на всю жизнь путешествовать, и больше никогда не вернуться. А кто-то начинает жить в воображаемом мире, как моя героиня. Мы видим женщину, которая восприимчива именно к литературе. Она сама пытается писать что-то. Но ей не хватает таланта, хотя она невероятно талантливый слушатель, читатель и музыкант. В этом ее трагедия — одаренность чувствовать и слышать, но невозможность творить самой. Отсюда тоска и желание хоть как-то это компенсировать любовью. Она ведет безответный диалог с самой собой, восполняя недовыраженное, недореализованное».
Известно, что существовал исторический прототип героини «Неизвестного друга» — — Наталья Петровна Эспозито, русская жена итальянского композитора Микеле Эспозито. Она писала Бунину из Ирландии. Некоторые фразы в рассказе взяты из писем. В спектакле нас двое — Полина Осетинская исполняет музыку самых разных эпох и композиторов от Рахманинова до Батагова. А я читаю текст Бунина: письма женщины к писателю, книга которого потрясла ее. Она настойчиво пишет ему. Он ни разу не отвечает, но она проживает целую любовную историю со взлетами и падениями, ревностью, влюбленностью, болезненным разрывом. Мне кажется это вполне современным».
И действительно, рассказ «Неизвестный друг» для Бунина стал воспоминанием о давней переписке с Наталией Петровной Эспозито, десять неопубликованных писем которой за 1901-1903 гг. хранятся в бунинском фонде. Началась эта, быть может, самая романтическая в жизни Бунина переписка неожиданно. В сентябре 1901 года он получил из Ирландии письмо, написанное по-русски. Писала незнакомая женщина, прочитавшая в журнале «Русская мысль» его рассказы. Однако содержание «Неизвестного друга» нельзя свести лишь к воспоминаниям Бунина о его необычной переписке. Отталкиваясь от реального, «невыдуманного», лично им самим пережитого факта, он создал произведение о трагически одиноком человеке, зов которого, «брошенный куда-то вдаль», так и не был услышан. Письмо героини, в отличие от корреспонденции Наталии Эспозито, остается безответным, что придает рассказу трагическое звучание. Возникший внезапно порыв героини угасает, не найдя отзвука. Рассказавший о происхождении многих своих произведений, Бунин промолчал о предыстории «Неизвестного друга». Может быть потому, что тайна исповеди «ирландской незнакомки» была для него столь дорогой и светлой.

На этой carte-illustree<1> с таким печальным и величественным видом лунной ночи у берегов Атлантического океана спешу написать Вам мою горячую благодарность за Вашу последнюю книгу. Эти берега — моя вторая родина, это Ирландия, — видите, из какого далека шлет Вам привет один из Ваших неизвестных друзей. Будьте счастливы, и да сохранит Вас бог.
Вот еще один вид той одинокой страны, куда навеки забросила меня судьба.
Вчера под ужасным дождем, — у нас вечный дождь, — ездила по делам в город, случайно купила Вашу книгу и читала ее не отрываясь на возвратном пути на виллу, где мы живем круглый год из-за моего слабого здоровья. От дождя, от туч почти темно, цветы и зелень в садах были необыкновенно ярки, пустой трамвай шел быстро, кидая фиолетовые вспышки, а я читала и, неизвестно почему, чувствовала себя почти мучительно счастливой. Прощайте, еще раз благодарю Вас. Хочется еще что-то сказать Вам, но что? Не знаю, не умею определить.
Не могу удержаться и опять пишу Вам. Думаю, что Вы получаете таких писем слишком много. Но ведь все это отклики именно тех человеческих душ, для которых и творите Вы. Так зачем же мне молчать? Вы первый вступили в общении со мной, выпустив в свет, то есть и для меня, свою книгу…
И нынче целый день сыплется дождь на наш неестественно зеленый сад, и в комнате у меня сумрачно, и с утра топится камин. Мне хотелось бы сказать Вам многое, но ведь Вы знаете лучше других, как это трудно, почти невозможно — высказывать себя. Я все еще под впечатлением чего-то непонятного и неразрешающегося, но прекрасного, чем я обязана Вам, — объясните, что это такое, это чувство? И что вообще испытывают люди, подвергаясь воздействию искусства? Очарование от человеческой умелости, силы? Возбужденное желание личного счастья, которое всегда, всегда живет в нас и особенно оживает под влиянием чего-нибудь, действующего чувственно, — музыки, стихов, какого-нибудь образного воспоминания, какого-нибудь запаха? Или же это радость ощущения божественной прелести человеческой души, которую открывают нам немногие, подобные Вам, напоминающие, что она все-таки есть, эта божественная прелесть? Вот я что-нибудь читаю, — иногда даже что-нибудь ужасное, — и вдруг говорю: боже, как это прекрасно! Что это значит? Может быть, это значит: как все-таки прекрасна жизнь!
До свиданья, скоро еще напишу Вам. Думаю, что в этом нет никакой неделикатности, что это принято — писать писателям. Кроме того, Вы ведь можете и не читать моих писем… хотя, конечно, мне это будет очень грустно.
Простите, это может прозвучать дурно, но не могу не сказать: я не молода, у меня дочь пятнадцати лет, совсем уже барышня, но я была когда-то не совсем дурна и не слишком резко изменилась с тех… Мне все-таки не хочется, чтобы Вы представляли себе меня не такой, какая я есть.
Я написала Вам в силу потребности разделить с Вами то волнение, которое произвел на меня Ваш талант, действующий как печальная, но возвышенная музыка. За чем это нужно — разделить? Я не знаю, да и Вы не знаете, но мы оба хорошо знаем, что эта потребность человеческого сердца неискоренима, что без этого нет жизни и что в этом какая-то великая тайна. Ведь и Вы пишете только в силу этой потребности и даже более — Вы отдаете ей всего себя всецело.
Я всегда много читала, — и много вела дневников, как все неудовлетворенные жизнью люди, — много читаю и теперь, читала и Вас, но мало, больше знала Вас лишь по имени. И вот эта Ваша новая книга… Как это странно! Чья-то рука где-то и что-то написала, чья-то душа выразила малейшую долю своей сокровенной жизни малейшим намеком, — что может выразить слово, даже такое, как Ваше! — и вот вдруг исчезает пространство, время, разность судеб и положений, и Ваши мысли и чувства становятся моими, нашими общими. Поистине только одна, единая есть душа в мире. И разве не понятен после этого мой порыв написать Вам, что-то высказать, что-то разделить с Вами, на что-то пожаловаться? Разве Ваши произведения не то же самое, что мои письма к Вам? Ведь и Вы что-то и кому-то высказываете, посылаете свои строки кому-то неведомому и куда-то в пространство. Ведь и Вы жалуетесь, чаще всего только жалуетесь, потому что жалоба, иными словами, мольба о сочувствии, наиболее неразлучна с человеком: сколько ее в песнях, молитвах, стихах, любовных излияниях!
Может быть, Вы ответите мне, хотя двумя словами? Ответьте!
Опять пишу Вам ночью, уже в спальне, мучимая непонятным желанием сказать то, что так легко обозвать наивностью, что скажется, во всяком случае, не так, как чувствуется. А хочется мне сказать, в сущности, очень немногое: только то, что мне очень грустно, очень жаль себя — и что я все-таки счастлива этой грустью и тем, что мне жаль себя. Мне грустно думать, что я где-то в чужой стране, на самых западных берегах Европы, на какой-то вилле за городом, среди осенней ночной темноты и тумана с моря, идущего вплоть до Америки. Грустно, что я одна не только в этой уютной и прелестной комнате, но и во всем мире. И всего грустней, что Вы, которого я выдумала и от которого уже чего-то жду, так бесконечно далеко от меня и так мне неведомы и, конечно, что бы я там ни говорила, так чужды мне и так правы в этом…
В сущности, все в мире прелестно, даже вот этот абажур на лампе, и ее золотистый свет, и сверкающее белье на моей уже открытой постели, и мой халат, моя нога в туфле, и моя худая рука в широком рукаве. И всего бесконечно жаль: к чему все? Все проходит, все пройдет, и все тщетно, как и мое вечное ожидание чего-то, заменяющее мне жизнь…
Очень прошу — напишите мне. Конечно, два-три слова, только для того, чтобы я знала, что Вы слышите меня. Простите мою настойчивость.
Это наш город, наш собор. Пустынные скалистые берега моя первая carte-postale<2> к Вам, — дальше, севернее. Но и город, собор — все угрюмо, черно у нас. Гранит, шифер, асфальт и дождь, дождь…
Да, напишите мне кратко, я очень хорошо понимаю, что Вам нечего сказать мне, кроме двух-трех слов, и, поверьте, ничуть не буду в обиде. Но напишите, напишите!
Увы, письма от Вас нет. А прошло уже пятнадцать дней с тех пор, как я написала Вам в первый раз…
Но, может быть, Ваш издатель еще не переслал Вам моих писем? Может быть, Вас отвлекают срочные занятия, светская жизнь? Это очень грустно, но все же лучше, чем думать, что Вы просто пренебрегли моей просьбой. Думать так очень обидно и больно. Вы скажете, что я ire имею никакого права на Ваше внимание и что, следовательно, ни обиде, ни боли не может быть места. Но точно ли не имею я этого права? А может быть, оно уже есть у меня, раз я испытала известные чувства к Вам? Разве был, например, хоть один Ромео, который не требовал взаимности даже и без всяких оснований, или Отелло, который ревновал бы по праву? Оба они говорят: раз я люблю, как можно не любить меня, как можно изменять мне? Это не простое хотение, чтобы меня любили, это гораздо сложнее и больше. Раз и что-нибудь или кого-нибудь люблю, это уже мое, во мне… Впрочем, не умею объяснить Вам этого как следует, знаю только, что так казалось и кажется людям всегда…
Впрочем, как бы там ни было, а ответа от Вас нет, а я опять пишу. Неожиданно выдумала, что Вы мне чем-то близки, — хотя опять-таки выдумала ли? — и сама поверила своей выдумке и упорно стала писать Вам и уже знаю, что чем больше буду писать Вам, тем все необходимее будет для меня делить это, потому что все более будет усиливаться какая-то связь между мною и Вами. Я Вас не представляю себе, совсем не вижу даже Вашего физического облика. Так кому же я пишу? Самой себе? Но все равно. Ведь и я — Вы.
|
22 октября
Нынче дивный день, на душe у меня легко, окна открыты, и солнце и теплый воздух напоминают о весне. Странный этот край! Летом дождливо и холодно, осенью, зимой дождливо и тепло, но порой выпадают такие прекрасные дни, что не знаешь: зима это или итальянская весна? О, Италия, Италия и мои восемнадцать лет, мои надежды, моя радостная доверчивость, мои ожидания на пороге жизни, которая была вся впереди и вся в солнечном тумане, как горы, долины и цветущие сады вокруг Везувия! Простите, знаю, что все это слишком не ново, но что мне до того?
Ночью
Может быть, Вы оттого не писали мне, что я для Вас слишком отвлеченна? Тогда вот еще несколько черт моей жизни. Я уже шестнадцать лет замужем. Мой муж француз, я познакомилась с ним однажды зимой на французской Ривьере, венчалась в Риме, а после свадебного путешествия по Италии навсегда поселилась здесь. У меня трое детей, мальчик и две девочки. Люблю ли я их? Да, но все же не так, как чаще всего любят матери, видящие жизнь только в семье, в детях. Пока дети были маленькими, я за ними непрестанно ухаживала, разделяла с ними все их игры и занятия, но теперь они во мне больше не нуждаются, и у меня много свободного времени, которое я провожу в чтении. Родные мои далеко, наши жизни разошлись, и общих интересов у нас так мало, что мы даже переписываемся очень редко. В связи с положением моего мужа мне часто приходится бывать в обществе, принимать и отдавать визиты, бывать па вечерах и обедах. Но друзей и подруг у меня нет. На здешних дам я не похожа, а в дружбу между мужчиной и женщиной я не верю… Но довольно обо мне. Если ответите, скажите хоть что-нибудь о себе. Какой Вы? Где постоянно живете? Любите ли Вы Шекспира или Шелли, Гете или Данте, Бальзака или Флобера? Любите ли музыку и какую? Женаты ли Вы< Связаны ли Вы уже наскучившей связью или у Вас есть невеста в той нежной и прекрасной поре, когда все ново и радостно, когда еще нет воспоминаний, которые только томят, обманывают, будто было счастье, непонятное и неиспользованное?
1 ноября
Письма от Вас нет. Какое мучение! Такое мучение, что я иногда проклинаю день и час, когда решилась написать Вам… И хуже всего то, что из этого нет выхода. Сколько бы я ни уверяла себя, что мне нечего ждать, я все-таки жду: кто же может поручиться, что его действительно не будет? Ах, если бы твердо знать, что Вы не напишете! Я была бы и этим счастлива. Впрочем, нет, нет, надеяться все-таки лучше. Я надеюсь, я жду!
3 ноября
Письма нет, и мои мучения продолжаются… Впрочем, тяжелы только утренние часы, когда я с неестественным спокойствием и медлительность, но с холодными от скрытого волнения руками одеваюсь, выхожу к кофе, прохожу музыкальный урок с дочерью, которая разучивает его так трогательно прилежно и сидит за пианино так прямо, так прелестно прямо, как умеют это только девочки по пятнадцатому году. В полдень приходит наконец почта, я бросаюсь к ней, ничего не нахожу — и почти успокаиваюсь до следующего утра… А нынче опять прелестный день. Низкое солнце ясно и кротко. В саду много голых, черных деревьев, цветут осенние цветы. И что-то тонкое, голубое, необыкновенно прекрасное в долинах, за ветвями сада. И в сердце благодарность кому-то и за что-то. За что? Ведь ничего нет и не будет… хотя так ли это, точно ли ничего нет, раз она есть, эта умиляющая душу благодарность? Благодарю и Вас за то, что Вы дали мне возможность выдумать Вас. Вы меня никогда не узнаете, никогда не встретите, но и в этом много печальной прелести. И, быть может, хорошо, что Вы не пишете, что Вы не написали мне ни слова и что я совсем не вижу Вас живым. Разве я могла бы говорить с Вами и чувствовать Вас так, как сейчас, если бы я Вас знала, даже если бы имела хоть одно письмо от Вас? Вы непременно были бы уже не такой, непременно чуть-чуть хуже, и мне было бы менее свободно писать Вам… Свежеет, а я все не закрываю окна и все смотрю в голубую дымку низменностей и холмов за садом. И это голубое мучительно прекрасно, мучительно потому, что непременно нужно что-то сделать с ним. Что сделать? Я не знаю. Мы ничего не знаем!
5 ноября
Это похоже на дневник, по это все-таки не дневник, потому что теперь у меня есть читатель, хотя бы и предполагаемый… Что побуждает писать Вас? Желание рассказать что-нибудь или высказать (хотя бы иносказательно) себя? Конечно, второе. Девять десятых писателей, даже самых славных, только рассказчики, то есть, в сущности, не имеют ничего общего с тем, что может достойно называться искусством. А что такое искусство? Молитва, музыка, песня человеческой души… Ах, если бы оставить после себя хоть несколько строк о том, что вот и я жила, любила, радовалась, что и у меня была молодость, весна, Италия… что есть далекая страна на берегах Атлантического океана, где я живу, люблю и все еще чего-то жду даже и теперь… что есть в этом океане дикие и бедные острова и дикая, бедная жизнь каких-то чуждых всему миру людей, ни происхождения, ни темного языка, ни цели существования которых не знает и никогда не узнает никто… Я все-таки жду, жду письма. Теперь это уже как бы навязчивая идея, род душевной болезни.
7 ноября
Да, все дивно. Письма, конечно, нет, нет и нет. И представьте себе: потому что нет этого письма, нет ответа от человека, которого я никогда не видала и не увижу, нет отклика на мой голос, брошенный куда-то вдаль, в свою мечту, у меня чувство страшного одиночества, страшной пустоты мира. Пустоты, пустоты! И опять дождь, туман, будни. И это даже хорошо, то есть обычно, так, как надо. Это меня успокаивает. До свидания, да простит Вам бог Вашу жестокость. Да, все-таки это жестоко.
8 ноября
Три часа, а уже совсем сумерки от тумана и дождя. А в пять у нас чай с гостями. Приедут под дождем, в автомобилях, из мрачного города, который в дождь еще чернее со своим черным мокрым асфальтом, черными мокрыми крышами и черным гранитным собором, острие которого уносится в дождь и мглу… Я уже одета и как бы жду выхода на сцену. Жду того момента, когда я буду говорить, все то, что полагается, буду любезна, оживленна, заботлива и только немного бледна, что так легко объяснить этой ужасной погодой. И, одетая, я как будто помолодела, чувствую себя старшей сестрой своей дочери и каждую минуту готова заплакать. Я все-таки пережила что-то странное, похожее на любовь. К кому? В силу чего? Прощайте, я уже ничего не жду — говорю это совершенно искренне.
10 ноября
Прощайте, мой верный друг. Кончаю свои безответные письма тем же, чем и начала, — благодарностью. Благодарю Вас, что Вы не отозвались. Было бы хуже, если бы было иначе. Что бы Вы могли сказать мне? И на чем могли бы мы с Вами, без чувства неловкости, прервать переписку? И что бы я нашла сказать Вам еще, кроме сказанного? Больше у меня ничего нет, — я все сказала. В сущности, о всякой человеческой жизни можно написать только две-три строки. О, да. Только две-три строки. Со странным чувством, точно я кого-то потеряла, — опять остаюсь одна, со своим домом, близостью туманного океана, осенними и зимними буднями. И опять возвращаюсь к дневнику, странную надобность которого, равно как и Ваших писаний, знает только бог. Несколько дней тому назад видела Вас во сне. Вы были какой-то странный, молчаливый, сидели в углу темной комнаты и были не видны. А все-таки я Вас видела. Я и во сне чувствовала: как можно видеть во сне того, кого никогда не видел в жизни? Ведь только бог творит из ничего? И мне было очень жутко, и я проснулась в страхе, с тяжелым чувством. Через пятнадцать, двадцать лет не будет, вероятно, ни меня, ни Вас в этом мире. До встречи в ином! Кто может быть уверен, что его пет? Ведь мы не понимаем даже своих собственных снов, созданий своего собственного воображения. Наше ли оно, это воображение, то есть, говоря точнее, то, что мы называем нашим воображением, нашими выдумками, нашими мечтами? Нашей ли воле подчиняемся мы, стремясь к той или иной душе, как я стремлюсь к Вашей? Прощайте. Или нет, все-таки до свидания. Приморские Альпы. 1923 |

Постфактум. Рассказ прочитала на странице автора, пишущего под ником "Кружевная вуаль". Не смогла пройти мимо. Читала? Не помню. Такое не забывается... В моих Избранных произведениях И.А. Бунина (пять книг разных издательств) его, к сожалению, не оказалось. Решила перенести текст на свою страницу. Одновременно узнала, что есть целый спектакль, где читает классика обожаемая актриса - Ксения Раппопорт. Посмотрела. Получила двойное удовольствие.