"Миниатюры, которые пытаюсь писать, — такая попытка поймать родственный взгляд в воздухе и отразить его, ответить. Но получилось ли это — мне не узнать. Собеседник остался в вагоне, а поезд уехал.
Однако есть и другое: мир, который открылся только тебе, хотя он вдоль и поперёк изучен, истоптан, описан задолго до твоего рождения. Чтобы увидеть его новым, тоже придётся сойти с поезда — неожиданно и в незнакомом месте".
Татьяна Алексеева
...
СВЕЧЕЧКА
Мир из стекла ловит в свои сети лучи и искры, стремится их удержать и присвоить. Имитирует свет, приручив электричество. Но свет внезапен, а электричество предсказуемо: включил — выключил, и радиус действия строго очерчен. Лесковский «светлый круг лампы» не упорхнёт дальше абажура, зависнет в отмеренном пространстве.
Вот и рвёшься на улицу, где на тропинке возле калитки или между поленницей и стеной пляшут узоры и фигурки, вырезанные ножницами света. Свет любуется тенью, влюблён в неё. Но рисуют они всё равно для кого-то третьего. Только ты, застыв у калитки, видишь этот вспыхнувший синевой квадрат, золотистое решето на земле, летучие просветы между листьями. Только в тебе они едины — тьма внутреннего мира и свет понимания.
Отказаться от электричества важно не снаружи (куда ж без него!), а внутри, в собственной глубине. Мрак приручит лишь собственной рукой зажжённая свечечка или в секунду сгорающая спичка. Электролампа же разгонит темноту по углам, где она сгустится и затаится зверем — в ожидании своего часа.
Только живой огонь усмиряет и гипнотизирует зверя неизвестности. Он придёт и уляжется рядом. Будем вместе смотреть на пляшущие языки.
«Душа болит» — говорила моя мама, а ещё раньше — бабушка. Это выражение досталось мне по наследству. Оно пришло из другого мира, не раздробленного на фрагментики. Болели не нервы или сердце, не отдельные чувства ныли и пощипывали, а всё нутро волновалось словно море.
Тогда ещё не было психотерапии, чтобы погрузиться в глубину с аквалангом, подсветить фонариком, рассмотреть сквозь подводные очки. О море приходилось судить по шторму или штилю, меняющимся краскам и рыбе, водорослям, которые выбрасывало волной.
На днях хотела сказать одной женщине, что у меня за неё «душа болит», — и сразу всё вспомнила. Перенеслась на машине времени в то состояние, когда ходишь по бережку или чинишь сеть, или кашеваришь. А глаза прикованы к одной точке на плоскости, к синеющей вдали полосе. И что с морем творится, то и с собственной душой: мрачнеет, волнуется, негодует, унывает под пеленой дождя, сияет на солнце.
Зато ты ясно чувствуешь, что не отделён от земли и облаков, что ты — их порождение, плод бракосочетания земли и неба. А теперь, когда то море осталось лишь на живописных полотнах, вспоминать о прежнем единстве помогают слова.
Море внутри и вокруг — если поднять голову. Но осязать его брызги, почувствовать соль на лице и ладонях, можно не только от слёз и дождя. В словах они тоже застыли. Достаточно сказать другому: «У меня за тебя душа болит».
Маленькое деревце за окном вспыхнуло на солнце. Ярко-жёлтое, но не с лимонным отливом, а с яблочным, оно плескалось на ветру несколько минут — пока не накрыл силуэт соседнего дома.
Назревало всё с утра: солнце осторожно пробовало заманчивый шар на зуб, на вкус. А потом вдруг подкралось, словно хищник в зарослях, и бросило в гущу ветвей свою головню.
Яблоко полыхнуло — считай: испечено и съедено. Так и жизнь, так и мы — хочется сказать. Десятки лет нечто созревает, чтобы краткое время удалось пробыть в состоянии полного ясно-видения и созвучия (если такое вообще случается).
Но только ли солнце — мерило происходящего? Почему как Икар, завороженный светилом, отворачиваюсь от тени? Сейчас то деревце превратилось в сухую палку, обглоданный скелетик, огрызок. А я всё равно помню о его природе и силе. Способность ловить листьями свет и излучать воздух не исчезает, но уходит на время под землю, как Персефона… Через полгода Плутон снова отпустит её на поверхность.
Купина в глазах Моисея тоже пылала не вечность. Но память, как земля, хранит и корни, и семена. Тот терновый куст озаряет её недра и поныне. Огненное ядро с короной, так красиво нарисованное в учебниках, — всякий миг под ногами. Вспышки света снаружи — словно фонарик, освещают то, что внутри.
Если верить мифам, то когда-нибудь не солнце погаснет, а земля вспыхнет. Вспомнит о своей природе светила и звезды. Мне об этом сказало яблочное дерево под окном.