Цыси спала допоздна и, проснувшись, какое-то время лежала, думая о наступающем дне, о прекрасном пустом дне, где у нее не было другой обязанности, кроме как быть самой собой. Обремененная все эти годы заботами империи, теперь она могла подумать о своей пионовой горе. В самом большом дворе она приказала насыпать холм и сделать на нем террасы для посадки пионов. Молодые листья были свежи, а ранние набухшие бутоны превращались в огромные цветы, розовые, малиновые и ярко белые. Каждое утро сотни новых цветов ожидали ее прихода, и еще с большим желанием, чем спешила когда-то в Тронный зал, она поднималась и готовилась к встрече с ними. По привычке она спала в нижних одеждах — длинных шароварах, перевязанных на лодыжке, и мягкой шелковой тунике с широкими рукавами. Умывшись, она надевала свежие шаровары, тунику из розового шелка и короткий верхний халат из голубого шелка, отделанный парчой. Халат доходил ей до щиколоток, ибо весь день она проводила с цветами и птицами и не могла затруднять себя длинными одеждами. Пока престарелый евнух укладывал ее волосы, она смотрела, как придворные дамы убирают ее постель, так как не позволяла слугам и евнухам или старым женщинам прикасаться к своей постели, говоря, что они грязные, что у них дурной запах изо рта или еще какой недостаток. Только молодые и здоровые фрейлины могли заниматься ее постелью, и она смотрела за всем, что они делали, чтобы никакая мелочь не была упущена. Сначала нужно было отнести на двор одеяла и три матраца, чтобы проветрить и высушить на солнце, это она позволяла сделать евнухам. Фрейлины убирали войлок, который покрывал плетеное дно кровати, и выметали дно небольшой щеткой, сделанной из заплетенного конского волоса. Выметали они и каждый уголок массивных резных украшений деревянных боков кровати, а также раму, которая поддерживала атласные занавески. Затем на войлок укладывалось три матраца, которые проветривались и лежали на солнце в предыдущий" день. Матрацы покрывались желтым атласом, отделанным парчой, а поверх расстилались свежие простыни из нежного шелка — гладкие и мягкие. На простыни укладывались шесть шелковых покрывал: пурпурное, голубое, зеленое, розовое, серое и цвета слоновой кости. Наконец, застилали желтое атласное покрывало, расшитое золотыми драконами и голубыми облаками. Для аромата на занавески кровати подвешивались небольшие мешочки с засушенными цветами, смешанными с мускусом.

Евнух заканчивал причесывать Цыси. Уложив косу в узел наверху головы, он увенчал императрицу высоким маньчжурским головным убором, который она всегда носила, и закрепил его двумя длинными шпильками. Мать императрица сама украшала свой головной убор любимыми ею свежими цветами, и сегодня она выбрала маленькие пахучие орхидеи, которые только что были сорваны. Когда головной убор, украшенный орхидеями, был готов, Цыси снова умыла лицо, на этот раз сама, втирая в сметанно-белую кожу пену благовонного мыла. Затем она смыла пену горячей водой и нанесла на кожу крем из меда, молока ослицы и апельсинового масла. Когда крем впитался, она напудрила лицо мелкой бледно-розовой пудрой, очень мягкой и ароматной.

Оставалось выбрать украшения. Обычно Цыси посылала слугу за списками драгоценностей и вслух зачитывала номер шкатулки. Фрейлина, чьей обязанностью было заботиться о драгоценностях, шла в соседнюю со спальней комнату. Стены ее были покрыты полками, и на полках лежали шкатулки из черного дерева, каждая пронумерована, каждая с золотыми замочком и ключиком, и на каждой было написано, какие драгоценности содержались внутри. Всего здесь хранилось около трех тысяч шкатулок, однако драгоценности в них были предназначены для каждодневного ношения. За этой комнатой была еще другая, запертая на висячие замки, где хранились парадные драгоценности, которые Мать императрица надевала только в официальных случаях. Сегодня, поскольку ее халат был голубым, она выбрала серьги, кольца и браслеты с сапфирами и жемчугом, а также длинную цепочку на шею.

Когда украшения были надеты, предстояло выбрать платок, что составляло последний штрих ее туалета. Сегодня Цыси выбрала индийский газ, белый с голубыми и желтыми набивными цветами, и закрепила его на сапфировой пуговице халата. Таким образом она была готова к завтраку, который ждал ее в павильоне. Под каждым блюдом стояла небольшая горелка, чтобы кушанье оставалось теплым. Цыси переходила от одного блюда к другому, выбирая то, что ей нравилось, а фрейлины стояли на расстоянии в ожидании, пока она не закончит завтрак, понемногу попробовав кушанья с двадцати блюд, а также засахаренные фрукты и еще пшенной каши. Только теперь фрейлины могли подойти к столу и выбрать еду из того, что отвергла императрица. Они вели себя робко, стараясь не есть с тех блюд, откуда брала она.

Сегодня Мать императрица была в хорошем настроении. Никого не порицала, была ласкова с собаками и любезно подождала их кормить, пока фрейлины не закончат завтрак. Она не всегда была такой любезной: часто, если по какой-то причи-чне гневалась, Цыси кормила собак прежде, чем приступали к еде фрейлины, повторяя при этом, что только собакам она может доверять как друзьям, что только они любят ее и преданно служат., После завтрака Цыси пошла посмотреть на пионовую гору. Было время возвращения птиц и, гуляя, императриц л. слышала их нежные вольные песни, которые так любила. Вот какая-то птичка призывно засвистела, и Цыси ответила ей так похоже, так совершенно, что немного спустя из бамбуковых зарослей выпорхнул маленький желтогрудый вьюрок. Императрица издала журчащие звуки, уговорив птичку сесть к ней на вы-; тянутую руку. Птичка, наполовину встревоженная, наполови-• ну завороженная, уцепилась за руку Цыси, и на лице императ-% рицы появилось такое нежное, такое чарующее выражение, что, видя это, фрейлины были тронуты до глубины души. Они стояли поодаль, удерживая на поводках собак, и удивлялись, как это нежное лицо может быть порой суровым и жестоким. Когда птичка улетела, императрица подозвала фрейлин и, обожая наставления, сказала:

Видите, как любовная доброта побеждает страх даже в животных. Пусть этот урок запечатлеется в ваших сердцах.

— Да, высочайшая, — пробормотали фрейлины и вновь поразились, как эта царственная женщина может быть такой разной: то доброй и щедрой и в то же время — фрейлины хорошо это знали — мстительной и безжалостной.

Но сегодня был славный день, ее благостное настроение не менялось, и фрейлины приготовились наслаждаться вместе с ней. Это был третий день третьего месяца лунного года, и Мать императрица думала о пьесе, которую написала, ибо теперь, когда тяжелейшие заботы о государстве легли на плечи ее сына, она услаждала свой досуг не только живописью и каллиграфией, но и сочинительством. Эта незаурядная женщина, богато одаренная природой, могла бы достичь величия в чем-то одном, если бы умела отдавать предпочтение только Одному из своих талантов, но ей трудно было сделать выбор, она любила заниматься всем понемногу, и у нее получалось великолепно. Что же касается государственных дел, которые поглощали ее прежде, то казалось, она игнорирует их, однако евнухи не переставали шпионить и докладывать ей обо всем.

Закончив прогулку, отдохнув и вновь отведав яств, императрица любезно сказала своим фрейлинам:

— Воздух сегодня приятен, ветер утих, солнце ласково, и будет хорошим развлечением посмотреть, как наши придворные актеры исполнят мою пьесу «Богиня милосердия». Что вы скажете?

Фрейлины захлопали' в ладони, но главный евнух Ли Ляньинь почтительно поклонился:

— Ваше высочество, — сказал он. — Я осмеливаюсь опасаться, что актеры еще не выучили роли. Пьеса очень тонкая, и реплики должны говориться уверенно и искусно, чтобы не испортить скрытого юмора и фантазии.

Императрица не одобрила то, что он сказал.

— У актеров было время, у них было очень много времени, — заявила она, — иди немедленно и скажи им, что я жду, что зан' вес поднимется в начале следующего периода водяных часов. Тем временем я прочту свои еженедельные молитвы. — С этими словами императрица прошла со своим обычным изяществом через павильон в храм, где на огромном листе лотоса, сделанном из зеленого нефрита, восседал белый нефритовый Будда, державший в правой руке цветок лотоса из розово-красного нефрита. Справа от него стояла фигурка Богини милосердия, а слева — Бога долголетия. Мать императрица встала перед Буддой, не опускаясь на колени, но склонив гордую голову, и начала пересчитывать шарики четок из сандалового дерева, которые взяла с алтаря.

— О, Величайший, — шептала она каждый раз, передвигая шарики, пока не пересчитала все сто восемь священных шариков. Затем она положила четки и зажгла палочку благовоний в урне на алтаре, и снова встала со склоненной головой, а благоухающий дым завивался в воздухе. Цыси молилась каждый день, молясь сперва Будде, никогда не уходила из храма, не поклонившись Богине милосердия. Эту богиню она любила чрезвычайно, воображая в своих тайных мыслях, что они с ней сестры, одна царица Неба, а другая царица Земли. Иногда посреди ночи она даже обращалась к богине, шепча за занавесями своей кровати:

Сестра на Небе, посмотри на мои беды. Эти евнухи — но есть ли у тебя евнухи на Небе, сестра? Я сомневаюсь в этом, потому что какой евнух достоин Неба? И, однако, кто прислуживает Тебе и Твоим ангелам, Небесная сестра? Конечно же, ни один мужчина, даже на Небе, не может быть достаточно чист, чтобы быть рядом с Тобой.

Теперь, когда у нее было время для воспоминаний, Цыси спрашивала у богини, возможно ли на Небе принять верного возлюбленного.

— Сестра на Небе, ты знаешь моего родича, Жун Лу, знаешь, что мы были бы мужем и женой, если бы не моя судьба. Скажи мне, поженимся ли мы в другом воплощении или я так и останусь недосягаемой для него? Я, сидящая по Твою правую руку, молю Тебя, возвысь его до меня, так, чтобы мы были равными наконец, как моя сестра английская королева Виктория возвысила своего супруга.

Она говорила перед алтарем все, кроме правды, и теперь, разглядывая чистое и задумчивое лицо изображения богини, Цыси спрашивала себя, знала ли Небесная сестра всю правду, высказанную и не высказанную, из ее полуночных дум.

Когда императрица вышла из храма, то повела своих фрейлин через двор, где стояли две огромные кадки, сделанные из кедровых бревен. В кадках росли старинные лозы пурпурной глицинии. Глицинии были в полном цвету, наполняя воздух неземным благоуханием, расходившимся по павильонам и коридорам дворцов. Императрица каждый день приходила смотреть на эти чудесные цветы. Затем она повела свиту по коридору, встроенному в склон горы, и наконец они дошли до театра.

Этот театр не был похож ни на какой другой в ее государстве и даже, как она думала, во всем мире. Вокруг широкого открытого двора тянулось кирпичное здание в пять этажей. Три верхних этажа служили складами для костюмов и декораций.

На нижних этажах размещались сцены, одна над другой, причем верхняя была сделана наподобие храма для постановки пьес про богов и богинь, которые Мать императрица любила смотреть больше всего, ибо всегда испытывала любопытство к жизни Небес. Внутри самого двора стояло два длинных здания, где находились комнаты для отдыха зрителей. Здания были застеклены и приподняты на десять футов над землей и выходили на один уровень с нижней сценой, так что даже в ветреную и холодную погоду Мать императрица имела возможность смотреть представления. Летом стекло убиралось и вешалась кисея, такая тонкая, что глаз мог едва различить ее, однако достаточно плотная, чтобы не пропускать мух и комаров. В особенности императрица не любила мух. Она не выносила, если муха приближалась к ней, а если муха садилась на блюдо с едой, то запрещала давать такую еду даже собакам. В одном из зданий было три комнаты, принадлежащие только императрице: две для отдыха, а в третьей размещалась библиотека. Если спектакль оказывался скучным, императрица могла заняться чтением или немного поспать, чтобы вновь следить за постановкой, когда действие станет живее.

В этот день императрица поднялась в комнату для отдыха после полудня и уселась на троне, обложенном подушками. Окруженная фрейлинами, она приготовилась смотреть пьесу, которую сама написала. Она уже не первый раз смотрела, как игралась пьеса, но ее не удовлетворяло мастерство актеров, и она приказала внести некоторые изменения. Втихомолку актеры жаловались, что императрица ждала от них волшебства. Сегодня они старались изо всех сил и, казалось, превзошли себя. В огромном цветке лотоса, поднимавшемся из середины сцены, сидела Богиня милосердия, которую играл молодой утонченный евнух, и лицо его было таким изящным и красивым, что напоминало лицо прелестной девушки. Когда богиня выплывала из середины цветка, то справа от нее появлялся мальчик, а слева — девочка, это были ее прислужники, — девочка держала нефритовый сосуд, в который была воткнута ивовая ветвь, ибо предание гласило, что если богиня поставит ивовую ветвь в нефритовый сосуд и поднимет его над мертвым, то к покойнику вернется жизнь. В свои пьесы Мать императрица привносила много волшебства, так как была очарована волшебством сказок и легенд, которые рассказывали буддистские священники-евнухи в императорских храмах. Больше всего она любила волшебные сказки, которые принесли из Индии странствующие буддистские священники тысячу лет назад. В них рассказывалось о рунах и священных заклинаниях, о талисманах и тайных словах, которые, если их произнести или пропеть, могут сделать человека неуязвимым для ударов мечом или копьем. Императрица верила в волшебные сказки, несмотря на природный ум и недоверчивость, ибо жаждала жизни, и часто задумывалась о том, чувствует ли она такое волшебство, которое предотвратило бы смерть и сделало ее вечной. Свои надежды и страстную веру в небесные силы она вкладывала в свои пьесы, требуя от исполнителей почти волшебного мастерства. Она никому не доверяла и сама ставила свои пьесы, даже руководила устройством декораций, сама придумывала занавеси и трюки с перемещением сцены и погружениями под пол, о чем никогда не слышала, но делала по подсказке собственной плодовитой фантазии.

Когда спектакль закончился, Цыси захлопала в ладоши, ибо действительно было сыграно хорошо и она осталась довольна собой как драматургом. Обычно если она была довольна и весела, то чувствовала голод. И теперь после спектакля евнухи спешили накрыть стол для трапезы. В привычке у императрицы было садиться за стол там, где ей случалось в этот момент находиться. Ожидая трапезы, она разговаривала с фрейлинами, интересуясь их мнением о пьесе. Она поощряла их высказывать замечания и об ошибках, так как была широка умом, чтобы опасаться их суждений, но желала сделать свой труд еще более совершенным. Когда столы были накрыты, прислужники-евнухи выстроились в две длинные цепочки от кухонь, находившихся за несколько дворов от театра, и передавали друг другу горячие блюда, а четыре старших евнуха ставили их на стол. Фрейлины встали в сторонке, а Мать императрица выбирала те, что ей нравились, и ела с неподдельным аппетитом. Поскольку она была в прекрасном настроении, то, пожалев фрейлин, которые тоже испытывали голод, сказала евнуху, что будет пить чай в библиотеке, и удалилась. Два евнуха последовали за ней, один нес нефритовую чашу, поставленную на поднос из чистого золота и покрытую крышкой из золота, а другой нес серебряный поднос, на котором стояли две чаши: одна, наполненная сушеными цветами жимолости, а другая розовыми лепестками, а рядом лежали палочки из слоновой кости с золотыми кончиками. Эти цветы Мать императрица любила подмешивать к чаю в такой тонкой пропорции, что делать это должна была сама.

И надо же было случиться, что именно теперь, когда она с удовольствием потягивала чай, тень ее бремени жестоко упала на нее. Сидя на мягком диване, Цыси услышала у дверей сухое покашливание и узнала голос главного евнуха Ли Ляньиня.

— Войди, — приказала она.

Он вошел и почтительно поклонился, а евнухи вокруг нее застыли в ожидании.

— Почему меня беспокоят? — спросила Мать императрица.

Он поднял голову.

— Высочайшая, я прошу позволения поговорить с вами наедине.

Она поставила чашку с чаем и сделала знак правой рукой. Все вышли, один из евнухов закрыл дверь.

— Встань, — сказала она Ли Ляньиню. — Сядь вон там. Что сделал император?

Евнух поднялся и присел на краешек резного стула, отвернув безобразное сморщенное лицо от своей повелительницы.

— Я выкрал этот доклад из архивов, — сказал он, — я должен вернуть его через час.

Он встал и вытащил из халата длинный узкий конверт и, пав на колени перед императрицей, передал ей конверт обеими руками, оставаясь на коленях, пока она читала. Она узнала почерк. Он принадлежал тому самому члену Совета императорских цензоров, который хотел представить трону доклад относительно приема иностранцев. Она в свое время отказала ему в этом. Настоящий доклад адресовался императору, ее сыну.

«Я, смиренный раб, представляю этот тайный доклад, умоляя трон прекратить официальный конфликт, даровав разрешение послам иностранных правительств стоять, а не опускаться на колени перед троном Дракона, и этим разрешением показать императорское великодушие и престиж Высшего Человека. До сего времени по причине сохранения и почитания традиции ничего сделано не было, что вызывает у иностранных посланников только отчуждение».

Императрица почувствовала, как у нее в груди разгорается прежняя ярость. Что же, опять ее воля ставится под сомнение? Настроят ли против нее собственного сына? Если более не почитался трон Дракона, то что считалось за честь?

Ее глаза поспешно пробежали по строчкам и наткнулись на цитату из старого мудреца. «Почему Высший Человек должен заниматься ссорами с низшим порядком птиц и зверей?»

Цыси страстно вскричала:

— Проклятый цензор ради собственных целей извращает старинные слова мудреца!

Тем не менее она стала читать дальше.

«Я слышу, что правители иностранных стран смещаются своими народами как марионетки. Разве это происходит не оттого, что эти правители всего лишь люди и ни один из них не Сын неба? Своими собственными глазами я видел, как иностранные мужчины ходят по улицам Пекина подобно слугам и без стыда и их женщины идут впереди или даже ездят в паланкинах. Во всех договорах, которые иностранцы заключили с нами, нет ни одного слова почтения к родителям и старшим или о следовании девяти канонам добродетели. Нет упоминания о четырех принципах, а именно соблюдения церемоний, долга каждого по отношению к другим людям, о прямоте характера и чувстве стыда. Вместо этого они всегда говорят об одной лишь торговой выгоде. Эти люди не понимают значения долга и церемоний, мудрости и добрых намерений. Однако мы ожидаем, что они будут вести себя как цивилизованные люди. Они не знают значения пяти отношений, первое из которых-между повелителем и подданным, однако мы ожидаем, что они будут вести себя так, как если бы знали об этом. Мы могли бы равным образом притащить в Зал аудиенций свиней и собак и ожидать, что они падут ниц перед троном Дракона. Если мы настаиваем на том, чтобы такие люди вставали на колени, то как это может усилить блеск трона?

К тому же иностранцы осмеливаются говорить, что их нелепые правители, которых они напыщенно называют императорами, должны быть поставлены на один уровень с Его Святым Высочеством. Если мы можем закрыть глаза на такой позор, то к чему нам беспокоиться о том, что их послы отказываются вставать на колени? И опять же, два года назад, когда русские варвары наступали на Китай и захватили обширные пространства наших земель, наши государственные деятели не высказали никакого стыда. Почему же мы кричим об унижении от иностранцев, которые отказываются вставать на колени перед троном Дракона? И кстати, как мы можем заставить их опуститься на колени, когда они этого не хотят? Разве у нас есть армии и оружие, чтобы сделать это? Это также следует обдумать. Великий мудрец Конфуций, когда его спросили, в чем заключается искусство управления страной, ответил, что есть три требования — обилие пищи, многочисленность войска и уверенность народа. Когда его спросили, без какого требования можно обойтись в случае необходимости, мудрец ответил:

«Сначала откажитесь от войска, затем от запасов пищи». Если наше императорское правительство не способно заставить иностранцев выполнять его волю, то лучше разыграть великодушие, нежели возбуждать сомнения народа.

Таким образом представляется, что трон должен издать указ, освобождающий иностранных посланников от выполнения церемоний двора, и если в будущем иностранцы совершат предосудительные поступки вследствие своего невежества, то на них следует закрыть глаза, поскольку спорить с иностранцами не достойно. В то же время иностранцам должно быть разъяснено, равно как и народу, что этот указ — акт снисхождения, и ни в коем случае не прецедент. Давайте тем временем будем наращивать наши силы и выжидать.

Я, написавший этот, ничего не стоящий доклад, являюсь лишь невежественным жителем дикого и отдаленного района и ничего не знаю о государственных делах. Чрезвычайно дерзкий и высказывающийся опрометчиво, я представляю свой доклад, зная при этом, что рискую быть наказанным смертью».

К яростному гневу Цыси на дерзость иностранных послов прибавился гнев против доклада, предложенного цензором. Императрица еле сдержалась, чтобы не разорвать доклад на тысячи кусочков и не выбросить их подальше, но она была слишком осмотрительна и не уступила даже себе. Цензор был мудрым человеком, прожившим много лет и заслужившим высокие почести. Он делал больше, нежели просто проповедовал долг и церемонии. Он сам следовал им строго и не освобождал себя ни от одной унции бремени. Так, когда двор бежал в Жэхэ, а иностранцы захватили столицу, он остался в городе со своей престарелой, смертельно больной матерью. Рискуя жизнью, он оставался рядом с ней, потом заказал настолько прекрасный гроб, насколько это было возможно в таких стесненных обстоятельствах. Когда она умерла, он закрыл ее глаза и позаботился, чтобы ее по всем правилам уложили в гроб. Даже после этого он не соглашался покинуть мать, нанял повозку за высокую цену и сопроводил гроб до храма в другой город, где она могла лежать в покое и безопасности, пока не состоятся похороны.

Мать императрица знала, что подобная праведность действительно была редкостью, и она сдержала свой гнев и, сложив доклад, вернула его главному евнуху.

— Положи это снова туда, где взял, — сказала она и, не соизволив раскрыть ему свои мысли, отослала его прочь.

Приятное расположение духа ушло. В этот день Цыси уже не могла радоваться представлению. Она погрузилась в мрачные мысли и не поднимала головы, чтобы посмотреть на игру актеров или послушать их самые соблазнительные песни. В последней сцене, в великолепном эпизоде, когда все действующие лица пьесы собираются вокруг царицы Неба, а у ног ее прыгают десятка два живых обезьянок, обученных играть дьяволов, Мать императрица, не говоря ни слова, поднялась и ушла так быстро, что ее фрейлины, завороженные пьесой, не заметили вовремя этого. Потом они кинулись за ней в спешке и смятении, но она удержала их властным жестом и одна направилась во дворец. Там она послала за Ли Ляньинем.

Главный евнух появился перед ней, когда она сидела в огромном резном стуле в своей библиотеке, неподвижная, как изваяние богини. Ее лицо было бледным, а глаза яркими и холодными.

— Вели моему сыну явиться ко мне, — сказала императрица, увидев евнуха. Ее голос тоже был холоден, холоден как ее ребро.

Почтительно поклонившись, евнух удалился, а она стала ждать. Когда в дверь заглянула одна из фрейлин, она замахнулась на нее, и дверь снова закрылась.

Минуты шли, а главный евнух не возвращался. Минуты превратились в час, а он все еще не приходил, не было и сообщения от императора. Мать императрица ждала, а полуденный свет тускнел за окном, и вот уже в библиотеку стали забираться сумерки. Она по-прежнему ждала. Евнухи-прислужники вошли бесшумными шагами, чтобы зажечь свечи в висячих фонарях, и она позволила им это сделать, не произнеся ни слова, пока не зажглась последняя свеча.

Тогда она спросила серебряно-холодным голосом:

— Где главный евнух?

— Высочайшая, — ответил евнух, кланяясь, — он стоит снаружи в павильоне ожидания.

— Почему он не заходит? — спросила она.

— Высочайшая, он боится, — голос евнуха задрожал.

— Пришли его ко мне, — приказала императрица.

Через миг, словно тень из темнеющего сада, прокрался Ли Ляньинь. Он бросился на пол перед императрицей, и она посмотрела вниз на его простертую фигуру.

— Где мой сын? — спросила она, казалось, без гнева, если не считать серебряной холодности ее голоса.

— Ваше высочество, я не осмеливаюсь… — заикнулся он и замолк.

— Не осмеливаешься принести мне его ответ? — поинтересовалась Цыси.

— Ваше высочество, он приказал сказать, что чувствует себя неважно, — голос евнуха приглушили ладони, которыми он закрыл лицо.

— А он действительно чувствует себя плохо? — спросила императрица. Ее голос казался спокойным и беззаботным.

— Высочайшая… Высочайшая…

— Это неправда, — сказала она.

Императрица встала — сама сдержанность и изящество.

— Если он не хочет идти ко мне, то я должна пойти к нему, — сказала она и пошла прочь так быстро, что евнуху пришлось поскорее вскочить с колен, чтобы последовать за ней.

Она не обращала на него внимания, не оборачивалась, и поскольку она приказала фрейлинам оставить ее, то никто, кроме главного евнуха и младших евнухов, стоявших на постах в павильоне, коридоре и у ворот, не знал, что она ушла. Однако никто из них не посмел двинуться с места, хотя всякий поворачивался, когда она проходила, и переглядывался с другими.

Мать императрица шла, словно неслась на крыльях, взгляд устремлен вперед, черные глаза горят на бледном лице. А за ней поспешал Ли Ляньинь, не осмеливавшийся остановиться, чтобы объяснить кому-либо, в чем дело, поскольку даже его длинные шаги не позволяли ему задержаться, дабы не отстать от быстрой фигуры в императорских одеждах голубого и золотого цветов.

Цыси пошла прямо во дворец императора. Достигнув великолепного дворца, она поднялась по мраморным ступеням на мраморную террасу. Двери были закрыты, но через створки струился свет, и она заглянула. Там сидел ее сын, развалившись в огромном мягком кресле, и над ним склонялась Алутэ. Молодая супруга держала гроздь вишен перед губами императора, ранних вишен, что пришли с юга, таких, какие он обожал, а он тянулся к ним, откинув голову назад и смеясь так, как Мать императрица никогда не слышала. Вокруг стояли евнухи и фрейлины молодой императрицы, и все смеялись словно дети.

Рывком она распахнула дверь и встала в проеме, светясь как богиня на фоне темной ночи. Свет тысячи свечей падал на ее сверкающие одежды и головной убор и на прекрасное яростное лицо. Ее огромные удлиненные глаза, ярко горящие, обвели взглядом всех, пока не остановились на сыне и Алутэ.

— Сын мой, я слышала, что ты болен, — произнесла Цыси нежным и жестоким голосом, — я пришла проведать тебя.

Он вскочил на ноги, а Алутэ застыла как статуя, и вишни все еще висели у нее в руке.

— Я вижу, что ты действительно очень болен, — продолжала Мать императрица, не отводя глаз от лица сына, — я прикажу придворным врачам немедленно о тебе позаботиться.

Он не мог вымолвить ни слова, взгляд его остановился, глаза были мутными от страха, а рот открыт.

— А ты, Алутэ, — сказала Мать императрица, и каждое ее слово было холодным и прозрачным, как сосулька, — я удивляюсь, как ты не подумаешь о здоровье своего повелителя.

Ему не следует есть свежие фрукты, если он болен. Ты слишком беззаботно относишься к своим обязанностям в отношении Сына неба. Я позабочусь, чтобы ты была наказана.

Император закрыл рот и перевел дух.

— Мама, — пробормотал он, — умоляю тебя, Алутэ ни в чем не виновата, я правда устал, аудиенция длилась весь день…почти. Я действительно плохо себя чувствовал.

Императрица вновь одарила его страшным взглядом, почувствовав жар в своих собственных глазах, и сделала три шага вперед.

— На колени, — закричала она. — Ты думаешь, что если ты император, то ты не мой сын?

Все это время Алутэ не двигалась. Она стояла прямая и высокая с гордым лицом и взглядом. Бросив в сторону вишни, она схватила императора за руку.

— Нет, — вскрикнула Алутэ тихим, но твердым голосом. — Нет, ты не должен вставать на колени.

Мать императрица сделала еще два шага. Она выбросила вперед правую руку, указывая пальцем на пол.

— На колени! — приказала она.

Долгие мгновения молодой император колебался. Затем высвободил свою руку из руки Алутэ.

— Это мой долг, — сказал он и упал на колени.

Мать императрица уставила на него взгляд, и вновь повисло страшное молчание. Ее рука медленно опустилась.

— Хорошо, что ты вспомнил о долге по отношению к старшему. Даже император не более чем ребенок перед своей матерью, пока она жива.

Цыси снова подняла руку и сурово взглянула на евнухов и фрейлин.

— Прочь отсюда все, — закричала она, — оставьте меня наедине с сыном.

Один за другим они уползли, пока не осталась одна Алутэ.

— И ты тоже, — велела Мать императрица непреклонно.

Алутэ колебалась, но затем со скорбным видом ушла, и ноги ее ступали беззвучно в атласных туфлях.

Когда все ушли, Мать императрица изменилась столь же внезапно, как весенний день. Она улыбнулась, подошла к сыну и провела гладкой надушенной рукой по его щеке.

— Вставай, сын мой, — мягко сказала она, — давай сядем и вместе порассуждаем.

Сама она заняла императорский трон, а сын сел на более низкий стул Алутэ. Он дрожал, Цыси видела его трясущиеся губы и нервные руки.

— Даже во дворце должен быть порядок, — сказала императрица, и голос ее звучал спокойно и дружески. — Мне было необходимо восстановить порядок в отношениях между поколениями в присутствии евнухов и супруги. Для меня она всего лишь жена моего сына.

Он не ответил, но язык его украдкой скользнул между зубов, чтобы смочить сухие губы.

— А теперь, сын мой, — продолжала она, — мне сказали, что ты собираешься тайно пойти против моей воли. Верно ли, что ты будешь принимать иностранных послов без должных знаков почтения?

Он собрал всю свою гордость.

— Мне так советуют, — сказал он, — даже мой дядя принц Гун.

— И ты сделаешь это? — спросила императрица.

— Кто же лучше его мог уловить в ее прекрасном голосе острую грань между холодностью и опасностью?

— Я сделаю это, — сказал он.

— Я твоя мать, — сказала она, — я запрещаю тебе.

Против воли ее сердце смягчилось, когда она разглядывала молодое красивое лицо, слишком нежный рот, большие глаза, и, несмотря на его своеволие и упрямые речи, она различила, так же как когда-то в детстве, его тайный страх перед ней. Грусть резкой болью прошла сквозь ее сердце. Она хотела, чтобы он был сильным, не боялся бы даже ее, ибо всякий страх — это слабость. Если он боялся ее, он так же будет бояться Алутэ, будет уступать ей, так что когда-нибудь она, его жена, станет сильнее. Разве он тайно не ходил частенько к Сакоте за утешением? Вот и сейчас он, возможно, убежал бы к Алутэ потому, что боялся той, что была его матерью, что любила его больше, чем сумеет любить девушка. Ради него она отдала все, что у нее было, она сделала eгo судьбу своей.

Его ресницы вновь опустились под ее проницательным взглядом. Увы, эти ресницы были слишком длинны для мужчины, но она дала их ему, это были ее ресницы, и почему, если женщина может наделить сына своей красотой, не может она наделить его своей силой?

Она вздохнула, закусила губы и, казалось, уступила.

— Какое мне дело, будут иностранцы вставать на колени перед троном Дракона или нет? Я думаю только о тебе, сын мой.

— Я знаю, — сказал он. — Я знаю это, мама. Все, что ты ни делаешь, ты делаешь ради меня. Как мне хочется что-нибудь сделать для тебя! Не в государственных делах, мама, но что-нибудь, что тебе понравится. Что бы тебе понравилось? Что бы тебя обрадовало — сад или гора, превращенная в сад. Я мог бы повелеть передвинуть гору…

Она пожала плечами.

— У меня есть парки и горы.

Но она была тронута этим желанием сделать ей приятное. Помолчав, она задумчиво сказала:

— То, чего я жажду, уже не вернуть.

— Скажи мне, — попросил он. Ему страстно хотелось почувствовать опять, что она его одобряет, знать, что он в безопасности от ее гнева.

— Какая от этого польза, — задумчиво ответила она. — Можешь ли ты воскресить жизнь из пепла?

Он знал, что она имела в виду. Она думала. о разрушенном Летнем дворце. Она часто рассказывала ему аего пагодах и павильонах, о парках и каменных горках. Ах, это разрушение она никогда не простит иностранцам.

— Мы могли бы построить новый Летний дворец, мама, — произнес молодой император, — он будет настолько похож на старый, насколько ты это помнишь. Я потребую особую дань с провинций. Нам не следует брать деньги в казначействе…

— Ах, — сказала она рассудительно, — ты покупаешь меня, чтобы я не мешала вам делать по-вашему — тебе и твоим советникам.

— Возможно, — ответил он, подняв прямые брови и бросив на нее косой взгляд.

Внезапно она рассмеялась.

— Ну хорошо, — произнесла она. — О чем я беспокоюсь? Летний дворец! Почему бы и нет?

Она поднялась, протянула руки и погладила его щеки своими мягкими надушенными ладонями. После чего удалилась. Из тени вышел Ли Ляньинь и последовал за ней.

Нет конца горестям, что приносят дети своим родителям, будь то во дворце или в хижине. Мать императрица, о которой не переставая заботился Ли Ляньинь, ее главный шпион, узнала от него, что сын лгал ей, сказав, что принц Гун посоветовал ему принять иностранных послов, не требуя от них должного почтения. Напротив, принц Гун напомнил императору, как его предки не захотели предоставить иностранцам привилегию, в какой отказывали своим собственным гражданам. Так, во времена почтенного Предка Цяньлуна от английского лорда Маккартни потребовали склониться до полу перед троном Дракона, несмотря на то, что в отместку один маньчжурский принц должен был склониться подобным же образом перед портретом английского короля Георга. Принц Гун придумывал проволочку за проволочкой, чтобы отклонить настойчивые просьбы западных посланников о приеме у императора. Он ссылался якобы на болезнь Главного секретаря императорского Иностранного приказа, которая длилась вот уже четыре месяца. Наконец, сам император возымел намерение прекратить проволочки, распорядившись, чтобы посланники с запада были представлены трону Дракона, и тем самым проявляя свою учтивость и слабохарактерность.

Весенние месяцы прошли, наступило раннее лето, самое прекрасное время года, и императрица не была расположена заниматься государственными делами. Соблазненная ясным солнечным днем, она пришла в библиотеку и на огромном столе стала рисовать план нового Летнего дворца, чтобы призвать архитекторов и строителей и те воплотили бы ее мечты в кирпич и мрамор. В библиотеке и нашел ее Ли Ляньинь, чтобы рассказать о намерениях императора.

— Позови ко мне принца Гуна, — приказала Цыси, выслушав доклад. Она с нетерпением отложила кисти и стала ждать принца.

Он застал ее ходящей взад-вперед перед широкими дверьми, открытыми в сад. Гранатовые деревья были в самом цвету, их красивые цветы усеивали темно-зеленые листья густых веток. Мать императрица любила гранаты — и цветы и плоды. Она любила пламенеющий оранжево-красный цвет цветов и сладкую кислость сочной мякоти множества зерен, тесно прижавшихся друг к другу, под тугой кожей плода. Принц Гун знал вкусы императрицы и, войдя в библиотеку, прежде всего заговорил о гранатах.

— Ваше высочество, ваши деревья прекрасны, подобных им я не знаю. Все, что рядом с вами, получает новую жизнь.

Он научился разговаривать с императрицей изящно и смиренно.

Цыси наклонила голову, ей всегда была приятна похвала, а поскольку принц не одобрил волю императора, к ней вернулось великодушие.

— Давайте поговорим в саду, — предложила она.

Цыси присела на фарфоровую садовую скамью, а принц после долгих препирательств — на бамбуковую скамейку.

— Извините, что трачу ваше время, — начала Цыси, — но я слышала, что император, мой сын, желает принять иностранных посланников без знака почтения с их стороны, и это меня сильно беспокоит.

— Высочайшая, он любопытен подобно ребенку, — ответил принц Гун. — Он ждет не дождется, когда увидит иностранное лицо.

— Неужели мужчины такие дети? — воскликнула императрица и протянула руку, чтобы сорвать гранатовый цветок, который тут же разорвала на кусочки.

Принц молчал.

— Хорошо, хорошо, — вскричала она, потеряв терпение, — вы не запретили ему? Вы же — старшее поколение.

Принц Гун поднял брови.

— Ваше высочество, как я могу отказать императору, если в его власти отрубить мне голову?

— Вы знаете, что я бы этого не допустила, — возразила она.

— Высочайшая, благодарю вас, — ответил принц Гун. — Однако вы, наверное, знаете, что супруга влияет на императора с каждым днем все больше и больше. Это, позвольте заметить, хорошее влияние, поскольку удерживает его от общества евнухов и походов в недостойные дома, куда евнухи водили его переодетым в простое платье.

— Но кто же тогда оказывает влияние на супругу? — резко спросила Мать императрица. — Она не приходит ко мне, кроме тех случаев, когда долг обязывает ее выразить почтение. Когда я вижу ее, она молчит.

— Высочайшая, — сказал принц. — Я не знаю.

Императрица сбросила обрывки лепестков со своих колен, покрытых атласом.

— Нет, вы знаете. Это Вдовствующая императрица, моя кузина Сакота.

Принц склонил голову и некоторое время молчал, затем встал и произнес умиротворяюще:

— Ваше высочество, по крайней мере нельзя принимать иностранных послов в императорском Зале аудиенций.

— Конечно же, нет, — согласилась она, забыв про Сакоту, как он и надеялся.

Императрица задумалась. Солнечные лучи пробивались сквозь листья и цветы гранатов к ее рукам, уже спокойно лежавшим на коленях. Вдруг она улыбнулась.

— Придумала! Их нужно принять в Павильоне пурпурного света. Они не догадаются, что это не сам дворец. Таким образом мы не нарушим традицию, а им дадим иллюзию.

Принц не мог возражать ее затее, сколь бы не хотел сделать это. Ибо Павильон пурпурного света находился на дальнем краю Срединного озера, в нем император по обычаю принимал только послов внешних племен, причем делал это лишь в первый день Нового года.

— Высочайшая, — сказал в ответ принц Гун. — Вы умны, как самый умный мужчина. Я восхищен вашей сообразительностью и остроумием и распоряжусь о необходимых приготовлениях.

Теперь Цыси была в прекрасном настроении и, тронутая его похвалой, пригласила принца Гуна посмотреть план нового Летнего дворца.

Целый час ходил принц вокруг длинного широкого стола, на котором был расстелен план, воплотивший мечты императрицы. Он слушал ее текучую речь и представлял реки, извивающиеся меж каменных горок и превращающиеся в озера, видел горы, перевезенные из западных провинций и украшенные редкими деревьями, видел дворцы с золочеными крышами, видел позолоченные пагоды на горных склонах и на берегу озера. Но он не промолвил ни слова, таким сильным был его испуг, не смел открыть рта, чтобы не выплеснуть гнев, охвативший его от одной только мысли о пустой трате денег, он знал, что его чувства вырвутся на волю, но в ответ она прикажет его казнить. Наконец принц Гун заставил себя пробормотать сквозь зубы:

— Кто же, кроме вас, высочайшая, мог замыслить такой величественный дворец?

Затем он попросил разрешения удалиться и поспещил прочь.

От императрицы он прямиком отправился к Верховному советнику Жун Лу, однако Мать императрица угадала эту хитрость сразу же, когда вечером того же дня евнух пришел сказать ей, что Жун Лу ждет аудиенции.

В этот момент императрица вновь склонилась над картой, собираясь тонкой кисточкой нарисовать еще одну высокую пагоду.

— Пусть Верховный советник войдет, — сказала она, не поднимая головы. Зная, что Жун Лу не одобрит ее замыслов, она заставила его некоторое время ждать за ее спиной, прежде чем заговорила.

— Кто там? — спросила она.

— Высочайшая, вы знаете.

Звук его глубокого голоса достиг ее сердца как всегда быстро, но она притворилась, что совсем не взволнована.

— Ах, — сказала она безразлично, — зачем ты пришел? Разве ты не видишь, что я занята?

— У меня есть причина, — ответил Жун Лу, — и я умоляю вас, ваше высочество, выслушать меня, так как до той минуты, как ворота будут заперты на комендантский час, остается мало времени.

Цыси почувствовала его прежнюю власть. Он был единственным во всем мире мужчиной, которого она бояласц потому что он любил ее и не уступал ей. Однако сейчас она была настроена так же своевольно, как когда-то в юности, будучи обрученной с ним. Она намеренно не спешила, и ему пришлось ждать, пока она не закроет нефритовой крышкой чернильный камень и не вымоет сама кисточку в мисочке с водой, хотя в другое время все эти маленькие заботы она оставляла прислужнику-евнуху. Жун Лу терпеливо ждал, прекрасно зная не только о том, чем она занята, но также о том, что его осведомленность ей известна.

Наконец императрица медленно прошла через весь зал к невысокому трону и села. Жун Лу подошел к ней и встал на колени, как требовал обычай, и она приняла это как должное, а ее черные глаза были жестокими, надсмехающимися и нежными одновременно.

— Больно тебе колени? — спросила Цыси некоторое время спустя.

— Это не имеет значения, ваше высочество, — ответил Жун Лу спокойно.

— Встань, — сказала она. — Мне не доставляет радости, что ты стоишь передо мной на коленях.

Он поднялся с достоинством, и она оглядела его с ног до головы. Когда ее глаза встретились с его глазами, она остановила взгляд: они были наедине и никто не мог запретить ей смотреть на него. Евнух стоял на расстоянии, у входа в зал на страже.

— Что я сделала не так? — Голос был заискивающим и нежным, как у ребенка.

— Вы знаете сами, — ответил он.

Она пожала плечами, укрытыми в атлас.

— Я не говорила тебе о новом Летнем дворце, потому что знала, что кто-нибудь тебе скажет — несомненно, принц Гун. Но я принимаю новый Летний дворец как подарок сына. Таково его желание.

На это Жун Лу ответил очень серьезно:

— Вы знаете, что в казне нет сейчас денег на Дворец наслаждений. Народ и так слишком обременен налогами, а чтобы строить дворец, придется обложить новым налогом каждую провинцию.

Императрица снова пожала плечами.

— Не обязательно брать деньги. Можно потребовать щебень, камень, нефрит, вызвать мастеров.

— Работникам надо платить, — сказал он.

— Не обязательно, — ответила она беззаботно. — Первый император не платил крестьянам, которые строили Великую стену. Если работник умирал, его укладывали между кирпичей и замуровывали, так что не нужно было тратиться на погребение.

— В те дни, — заметил Жун Лу строго, — династия была сильна. Народ не осмеливался бунтовать. — Император был китайцем, а не маньчжуром, как мы, и стена должна была защитить его собственный народ от набегов северных врагов. Но согласятся ли теперь провинции посылать материалы и людей только для того, чтобы строить Летний дворец для вас? И сможете ли вы находить удовольствия во дворце, стены которого станут могилой ни в чем не повинных людей. Думаю, что даже вы не до такой степени жестоки.

Один лишь Жун Лу мог заставить ее плакать. Цыси отвернулась, чтобы скрыть слезы.

— Я не жестока, — прошептала она. — Я… одинока.

Она взяла конец тонкого цветастого платка, свисавшего с нефритовой пуговицы ее платья, и вытерла глаза. Невидимая нить, связывающая их, натянулась. Цыси страстно захотелось, чтобы он подошел к ней, протянул руки и обнял.

Жун Лу неподвижно стоял на месте. Она вновь услышала его строгий голос:

— Вам следовало сказать вашему сыну, императору, что ему не подобает делать вам столь дорогой дар в то время, когда империи угрожают войны, бедность и наводнения в срединных провинциях. Вашим долгом было напомнить ему об этом.

При этих словах Цыси повернула к нему голову: на длинных черных ресницах блестели слезы, в глазах застыла печаль.

— Империя! — закричала она. — Одна лишь нищета!

Ее губы задрожали, и она заломила руки.

— Почему ты не скажешь ему сам? — Она не могла сдержать крик. — Ты ему отец…

— Тихо, — прошептал Жун Лу сквозь зубы, — мы говорим об императоре великой империи.

Голова Цыси повисла, и на розово-красный атлас платья упали слезы.

— Что вас беспокоит? — спросил Жун Лу. — У вас есть все, ради чего стоит жить. Чего еще вы можете желать? Есть ли на свете женщина, которая бы стояла выше вас?

Цыси не ответила, и пока он говорил, слезы ее не высыхали.

— Династия продолжается, по крайней мере в течение вашей жизни. Вы вырастили императора, вы дали ему супругу. Он любит ее, и она, будучи молодой и любящей, даст ему наследника.

Цыси подняла голову, глаза горели изумлением.

— Уже?

— Я этого не знаю, — ответил Жун Лу, — но несомненно так и будет, ведь любовь их взаимна.

Он встретил ее взгляд и долго не отводил своих глаз, полных страдания.

— Я случайно видел их несколько дней назад, совсем случайно. Было поздно, я направлялся к большим воротам, чтобы успеть до комендантского часа, и вдруг заметил их около павильона Благоприятных ветров.

— Вблизи от дворца Вдовствующей императрицы, — пробормотала Цыси.

— Двери павильона были открыты, — сказал он, — я невольно посмотрел в ту сторону и увидел их в свете сумерек, они шли как дети, взявшись за руки.

Цыси закусила губу, ее круглый подбородок затрепетал, а на глаза вновь набежали слезы. И в горе лицо ее было прекрасно. Жун Лу не мог сдержать себя.

Он сделал три шага, затем еще два и оказался ближе к ней, чем когда-либо за эти годы.

— Сердце мое, — сказал он так тихо, что никто, другой не смог бы их услышать, — у них есть то, чего лишены мы. Помоги им сохранить это. Направляй их на правильный путь, вложи всю свою силу и власть в этот союз, ибо он основывается на любви.

Больше Цыси не могла вытерпеть. Она укрыла лицо ладонями и разрыдалась.

— Ох, уходи, — причитала она. — Оставь меня, оставь меня одну, я привыкла быть одна!

Она так безутешно рыдала, что он вынужден был подчиниться, иначе евнухи бы полюбопытствовали, почему императрица плачет. Вздохнув, Жун Лу сделал шаг назад, чтобы оставить ее, как она о том умоляла.

Не переставая плакать, она наблюдала за ним сквозь пальцы, и когда увидела, что он уходит, не утешив ее, отбросила руки от лица с такой горячей яростью, что слезы сразу же высохли.

— Полагаю… Полагаю… что ты никого не любишь теперь, кроме своих детей! Сколько у тебя детей с… с…

Жун Лу остановился и сложил руки:

— Ваше высочество, у меня их трое, — сказал он.

— Сыновья? — спросила она.

— У меня нет настоящих сыновей, — сказал он.

На долгий миг встретились их глаза, кричащие о взаимной боли и желании, затем он ушел, и она осталась одна.

Под конец шестого солнечного месяца император Тунчжи принял послов с Запада. Мать императрица, выслушав рассказ Ли Ляньиня, ничего не сказала.

Аудиенция началась в шесть часов, рассказывал евнух, вскоре после восхода солнца, в Павильоне пурпурного света. Император сидел на помосте за низким столом, перекрестив ноги. Он с интересом разглядывал странные белые лица высоких людей, посланников Англии, Франции, России, Голландии и Соединенных Штатов. Все, кроме русских, были одеты в простые темные одежды из шерстяной ткани: ноги обтягивали штаны, а верхнюю часть туловища короткие камзоты, как если бы посланники были простолюдинами, и никто не носил халатов. Каждый посланник вышел вперед и поклонился императору, но не встал на колени и не стукнулся головой об изразцовый пол, и стоя каждый передал принцу Гуну Приветственный адрес для зачитывания вслух. Текст всех адресов был написан на китайском языке, а смысл сводился к приветствию западной страны императору Китая по поводу его восхождения на престол и добрым пожеланиям процветающего мирного правления.