Для своих покоев Мать императрица выбрала теперь Дворец сочувствия, который стоял у Срединного моря и имел множество залов, дворов, бассейнов и цветущих парков. Как же нравилось ей созерцать каменные горки, устроенные среди зелени! Конечно, нынче правительница не могла позволить себе устраивать забавные игрища и не переодевалась вместе со своими дамами в богинь и фей, как это бывало в Летнем дворце, однако впервые после смерти ее покойного господина императора она решилась смотреть представления — нет, не пышные и не веселые, но грустные и тихие, обращенные к мудрости души. Поблизости от каменного парка имелся неиспользуемый двор, и Цыси велела пробить туда ворота, а евнухам, что владели ремеслами плотника, художника и каменщика, приказала возвести там огромный помост и устроить уютную беседку, где она могла бы уединяться вместе со своими фрейлинами и наблюдать за игрой актеров. Царская ложа получилась величиной с комнату и по желанию императрицы была поставлена над узеньким ручейком, бежавшим через двор; журчанье воды и голоса актеров сливались в чарующую музыку. С одного бережка ручья на другой перекинули мраморный мостик, который был не шире тропинки.
И вот однажды, когда Мать императрица почувствовала, что ее тайные замыслы созрели, она приказала призвать сюда Жун Лу. Поступки Цыси всегда отстояли друг от друга во времени, ибо иначе кто-то мог сказать: «Сначала она сделала то, а потом сделала это», и таким образом случайно понять ее скрытые намерения. Нет, прошло целых два месяца после того, как она приняла под свое покровительство дочь принца Гуна, и только сейчас был предпринят следующий шаг. Словно повинуясь мимолетной прихоти, та, чья мудрость не дозволяла прихотей, послала за начальником императорской гвардии.
Перед глазами Цыси развертывалось театральное представление. Играли исключительно евнухи, поскольку со времен Предка Цяньлуна ни одна женщина не могла выступать на сцене: Предок был сыном актрисы и, желая почтить мать, не позволял другим женщинам походить на нее. В тот день давали хорошо известную пьесу «Сирота клана Чао», которую императрица видела уже много раз, и уши ее устали от пения. Однако ей не хотелось обижать актеров, и вот, пока высочайшая сидела, слушала и отведывала засахаренные фрукты, ее ум обратился к тайнам ее сердца. Что ж, подумала она, почему бы не вызвать Жун Лу сюда, где все собрались, и пока идет пьеса, не объявить всем свою волю? Но прежде чем правительница могла вознаградить воина, тот должен был сам сказать ей, что согласен занять место Су Шуня. Она подозвала Ли Ляньиня.
— Вели моему родичу прийти. У меня есть для него приказание.
Евнух ухмыльнулся и отвесил поклон. Он ушел, пощелкивая пальцами, а Мать императрица повернула голову к актерам и снова, казалось, полностью была захвачена представлением. Ее дамы сидели вокруг на своих местах, и если какая-нибудь из них ловила на себе взгляд госпожи, то сразу вставала. И вот через несколько минут Мэй почувствовала, что за ней пристально наблюдают, и, повернувшись, встретилась с длинными задумчивыми глазами императрицы. Фрейлина сразу же поднялась и поклонилась. Цыси подала ей знак рукой, и прекрасная девушка направилась к ней с заметной робостью.
— Наклони ко мне ухо, — приказала Мать императрица.
Из-за пения актеров голос ее услышала только фрейлина. В самое ухо ей были чуть слышно сказаны следующие слова:
— Я не забыла своего обещания, дитя. Сегодня я его выполню.
Мэй стояла, наклонив голову и скрывая свое покрасневшее лицо.
Мать императрица улыбнулась.
— Вижу, ты знаешь, что я имею в виду.
— Могу ли я забыть обещание, которая дала высочайшая? — ответила девушка.
Цыси потрепала ее по щеке.
— Красиво сказано, дитя! Что ж, ты увидишь…
А начальник императорской гвардии уже появился во дворе. Послеполуденное солнце освещало его высокую фигуру и горделиво поднятую голову. Он пришел в своем воинском наряде, темно-голубом в знак траура по покойному императору; с пояса у родича свисал широкий меч в сверкающих серебряных ножнах. Уверенной поступью Жун Лу приблизился к тронному возвышению и почтительно поклонился. Мать императрица степенно кивнула и знаком показала ему сесть подле нее. Воин поколебался, но сел.
Какое-то время Цыси, казалось, его не замечала. На помост вышел лучший актер и сразу приковал к себе все взоры, запев свою самую знаменитую песню. Императрица тоже внимательно слушала. Вдруг она заговорила, не отводя глаз от сцены:
— Родич, я все время думаю о какой-нибудь хорошей награде за ту службу, что ты сослужил мне.
— Высочайшая, — ответил Жун Лу, — на самом деле я только выполнил свой долг.
— Ты знаешь, что спас нам жизнь.
— Это был мой долг, — настаивал он.
— Ты думаешь, я забыла? — спросила она в ответ. — Я ничего не забываю. Так или иначе, я вознагражу тебя и повелеваю, чтобы ты занял место, которое осталось после предателя Су Шуня.
— Высочайшая, — начал родич порывисто, но Цыси подняла руку, и он замолчал.
— Ты должен согласиться, — сказала императрица, все еще глядя на сцену. — Ты мне нужен рядом. Кому я могу доверять? Принцу Гуну, да — я знаю, именно его имя вертится у тебя на языке. Что ж, я доверяю ему. Но любит ли он меня? Или… люблю ли я его?
— Вам не следует так говорить, — пробормотал родич.
Голос на сцене вознесся высоко, забили барабаны. Дамы принялись криками выражать свой восторг и бросать поющему евнуху цветы и сладости.
— Я люблю тебя всегда, — сказала Цыси. Жун Лу не повернул головы.
— Ты знаешь, что любишь меня, — сказала она. Он все еще молчал.
— Или нет?..
Пристально разглядывая сцену, родич пробормотал:
— Я не допущу, чтобы из-за меня ты упала с вершины, которой достигла.
Она улыбнулась, и хотя тут же снова отвернула голову, ее огромные глаза сияли.
— Когда ты будешь Верховным советником, я смогу вызывать тебя, сколь угодно часто, ибо бремя царствования ляжет и на твои плечи. Регентши опираются на принцев, Верховных советников и министров.
— Я не буду приходить на твой вызов отдельно от остальных советников.
— Нет, будешь.
— И запятнаю твое имя?
— Я сохраню его чистым и сделаю это следующим образом — ты женишься на даме, которую я выберу. — Если у тебя будет жена, молодая и красивая, то кто посмеет сказать хоть одно плохое слово?
— Я ни на ком не женюсь! — резко бросил он сквозь зубы.
Меж тем на помосте знаменитый актер наконец-то отвесил последний поклон и смог сесть. К нему устремился бутафор с чашкой чая. Певец снял свой тяжелый разноцветный шлем и отерся шелковым платком. Появившись с тазиками надушенного кипятка, евнухи-слуги мочили в нем мягкие полотенца и бросали в зрительские ряды, где отовсюду призывно вверх тянулись руки. На золотом подносе Ли Ляньинь поднес горячее благоухающее полотенце Матери императрице. Она взяла, нежно приложила сначала к вискам, потом к ладоням, а когда евнух ушел, заговорила тихо и резко:
— Я приказываю тебе жениться на Мэй. Нет, молчи. Это самая милая женщина нашего двора, вернейшая душа, и она тебя любит.
— Можешь ли ты приказать моему сердцу?! — прошептал Жун Лу.
— Тебе не обязательно любить ее, — безжалостно бросила императрица,
— Если она такая, как ты говоришь, то я поступлю с ней настолько подло, что никогда этого себе не прощу, — ответил Жун Лу.
— Отнюдь, если она знает, что ты ее не любишь, и все-таки хочет быть твоей женой.
Жун Лу задумался. Тем временем евнухи обходили зрителей с подносами холодных и горячих кушаний, а на помост вышел молодой актер и запел, весь отдавшись своему порыву. Однако на него, малоизвестного, не обращали внимания — взгляды собравшихся обратились к Матери императрице. Та чувствовала их на себе и понимала, что уже пора отослать Жун Лу.
— Ты не можешь мне не подчиниться, — проговорила она сквозь зубы. — Я повелеваю, ты соглашаешься на этот брак ив тот же самый день занимаешь место среди советников. А теперь удаляйся!
Родич поднялся и отвесил глубокий поклон. Его молчание означало согласие. Императрица опустила голову, затем, не изменяя своему изяществу, осторожно подняла ее опять — и снова, казалось, внимательно следила за представлением.
Ночью, оставшись одна в своей спальне, Цыси еще раз пережила этот разговор. Она уже не помнила, какую пьесу потом разыгрывали актеры, какие пелись песни. Когда Жун Лу ушел, высочайшая сидела, медленно опахиваясь веером, и помост расплывался у нее перед глазами. Все ее тело напряглось в страдании, и тогда императрица сложила веер и замерла, пристально глядя на актеров. Боль пронизывала ее всю. Она любила только одного человека и не перестанет любить, пока не умрет. Этого возлюбленного она страстно желала, и от него она отказывалась.
И вот когда она боролась с такими мыслями подобно тому, как птица бьется о прутья клетки, Цыси вспомнила о королеве, об английской королеве Виктории, о которой когда-то рассказывал принц Гун. Ах, какая же она счастливая, ведь ей довелось выйти замуж за любимого человека! Но с другой стороны, королева Виктория не была ни наложницей, ни вдовой императора. Рожденная занять свой трон, королева могла возвысить любимого и посадить рядом с собой. Но ни одна женщина не могла быть рождена, чтобы занять трон Дракона, она мола только захватить его сама.
И таким образом, сказала себе Мать императрица, я намного сильнее английской королевы. Я захватила свой престол… Но разве в силе может найти утешение женщина? Цыси лежала в своей огромной кровати и не смыкала глаз. Караульный дважды ударил в гонг, а это значило, что полночь прошла уже два часа назад. Императрица оставалась недвижимой. Боль растекалась по всему ее телу, глубоко в груди жестко схватывало дыхание. Так почему же она не до конца была женщиной? Почему не хотела отказаться от трона и стать женой того, кого так любила? Что за гордость владела ею и заставляла стремиться к еще более высокой власти? Держалась династия или рушилась — что за дело было ей, женщине?
Она наконец-то увидела саму себя — по-женски слабую в тайных потребностях и желаниях, однако по-мужски сильную в страсти к чему-то большему, чем любовь. Власть и гордость от того, что стоишь выше всех, тоже были ей нужны. Но уж в любви-то к своему сыну она проявляла свою женскую сущность? И ее неумолимое «Я» отвечало своей хозяйке, что, пусть он для нее оставался самым что ни на есть ребенком, а она ему — матерью, все-таки за их кровной близостью стояла еще и иная связь. Он был императором, а она — Матерью императрицей. Простых радостей материнства оказалось мало. О, что за проклятая женщина, рожденная с таким сердцем и с таким умом!
Она перевернулась на подушке и заплакала от жалости к самой себе. Я не могу любить, думала она, не могу любить без оглядки, чтобы согласиться уступить этому чувству. Почему же? Потому что я знаю себя слишком хорошо. Если бы я попыталась отдаться только любви, то мое сердце умерло бы, а если я все отдам, то у меня не останется к Жун Лу ничего, кроме ненависти. Но я люблю его!
Караульный опять ударил по своему бронзовому гонгу и прокричал:
— Три часа пополуночи!
Еще некоторое время она размышляла о любви и плакала, когда эти мысли становились слишком печальными. Предположим, что, женив Жун Лу, ей удастся уговорить его, и они станут встречаться в какой-нибудь тайной комнате в забытом дворце. Сторожить сможет ее евнух Ли Ляньинь, она этому плуту хорошо заплатит, а если засомневается в его верности, то одно лишь слово императрицы вонзит кинжал ему в сердце. Если раз за всю жизнь, если два раза или, может, даже больше, она сможет прийти тс любимому только как женщина, то почувствует себя счастливой. Разве она не владеет его сердцем?
Ах, но удастся ли его сохранить? Пока она сидит на своем троне, другая женщина будет лежать в его постели. Разве сможет он, будучи мужчиной, всегда помнить, что любит императрицу, а не ту женщину, что держит в своих объятиях?
От неожиданной ревности слезы у Цыси сразу высохли. Она приподнялась на кровати и отбросила шелковое покрывало. Подтянув колени и опершись на них лбом, императрица закусила губу и зарыдала — молча, чтобы ее не услышала служанка.
Караульный снова пробил в гонг и выкрикнул:
— Четыре часа пополуночи!
Истощенная горестным плачем, императрица лежала без сил. Такой она родилась — женщиной и больше, чем женщиной. А теперь погибала под тяжестью своего великого духа. На ресницах у Цыси опять задрожали слезы.
Откуда-то из глубины к ней пришло неведомое чувство. Гибель? Если она позволит себе стать жертвой собственной любви и ревности, то вот это и будет настоящей гибелью, ибо гибнет тот, кто оказывается недостойным собственного величия.
— Однако как я сильна! — пробормотала императрица.
Да, она найдет утешение в силе. Слезы снова высохли, к ней вернулась прежняя могучая вера в себя. Цыси устроила смотр своим мыслям и отделила в них истинное от ложного. Воображать тайную комнату в каком-то забытом дворце! Безумие, прихоть, напрасные мечты! Родич никогда не примет такого снисхождения. Если она не оставит ради Жун Лу все, то гордость не позволит ему стать тайным любовником императрицы. Однажды — да, такое случилось, но только однажды, когда родич был еще совсем юным. В тот давний день он оказался девственником. Что ж, первый плод принадлежал ей и сохранится как воспоминание, которое не следует постоянно лелеять, а надлежит сокрыть как вечное и незабвенное. Но больше родич не уступит.
И тут императрице пришла в голову такая неожиданная мысль, что поразила ее саму. Пусть она не может любить мужчину так, чтобы бросить все и идти за своей любовью. Пусть будет так, ибо такой она родилась. Однако разве не осчастливит она Жун Лу, позволив любить ее всем сердцем и вкладывать эту любовь в свою службу?
Может быть, подумала императрица, лучше всего мне любить родича, принимая его любовь и находя в ней прибежище.
Эта мудрая мысль принесла измученной женщине долгожданный покой, и волнение ее сердца улеглось.
Снова прозвенел гонг, и императрица услышала утренний зов караульного.
— Рассвет, — пропел он, — и все хорошо.
Она назначила день свадьбы на ближайшее время. Пусть это событие произойдет скорее, чтобы скорее стать свершившимся! Однако дама Мэй не могла быть выдана замуж из императорских дворцов, пусть даже девушка и не имела другого дома.
— Вызови главного евнуха, — приказала Мать императрица Ли Ляньиню, который молча стоял на своем обычном месте возле дверей императорской библиотеки. Уже четыре дня Цыси провела, уединившись в этом зале и отвлекаясь лишь для того, чтобы отдать приказание. И теперь евнух поспешил со всех ног. Между тем Ань Дэхай находился в своих покоях и радовался предполуденному завтраку, состоявшему из нескольких видов мяса. Царедворец ел со вкусом и не спеша, ибо с тех пор, как умер его господин, этот человек утешался наслаждениями. Но сейчас ему пришлось немедленно подчиниться вызову.
Когда главный евнух предстал перед Матерью императрицей, та подняла глаза от книги и, увидев его, заговорила с большим неудовольствием:
— Вы, Ань Дэхай, как вы смели дойти до такой распущенности?! Клянусь, даже в эти траурные дни вы подрастолстели!
Евнух прикинулся опечаленным.
— Почтенная, я полон воды. Уколите меня, и потечет жидкость. Я болен, ваше величество, а не жирен.
Цыси выслушала его оправдания с тем своим строгим видом, какой обычно принимала, желая попрекнуть кого-либо нижестоящего. Ничто не ускользнуло от глаз императрицы, и хотя ум и сердце высочайшей дамы были заняты в этот день ее собственными тайными бедами, оЯа смогла, как обычно, уделить внимание и мелкому вопросу — прибавившемуся весу главного евнуха.
— Я знаю, сколько вы едите и пьете, — строго говорила Цыси. — Вы становитесь богатым — вы прекрасно знаете, что это так. Позаботьтесь, чтобы не стать слишком богатым. Помните, что мои глаза следят за вами.
Главный евнух смиренно ответил:
— Ваше величество, мы знаем, что ваши глаза успевают повсюду одновременно.
Какой-то миг лицо императрицы еще сохраняло строгость, а ее огромные глаза буравили евнуха огненным взглядом. И хотя по правилам приличия тот не смел поднять на нее глаза, он, однако, почувствовал жар и начал исходить потом. Императрица улыбнулась.
— Вы слишком красивы, чтобы полнеть, — сказала она. — И как вы будете играть на сцене главного героя, если ваш пояс не сходится вокруг талии?
Главный евнух засмеялся. Он действительно любил играть главных героев в придворных пьесах.
— Высочайшая, — пообещал он, — чтобы доставить вам удовольствие, я буду морить себя голодом.
Тогда она добродушно сказала:
— Я вызвала вас не затем, чтобы говорить о ваших собственных делах, а чтобы повелеть вам выдать Мэй за начальника императорской гвардии Жун Лу. Вы знаете, что он берет ее в жены?
— Да, ваше величество, — ответил главный евнух.
Он знал о замужестве, как знал обо всем, что происходило в дворцовых стенах. Ли Ляньинь рассказывал ему все, что слышал, и так же поступал всякий евнух и всякая служанка, императрица знала об этом.
— Мэй — сирота, — продолжила Цыси. — Я должна поэтому заменить ей родительницу. Однако, регентствуя, я также замещаю молодого императора, и не подобает почитать фрейлину подобно принцессе моим присутствием на ее свадьбе. Вам следует отвести даму в дом моего племянника герцога Ху. Пусть ей будут оказаны все возможные почести. Оттуда ее и возьмет мой родич.
— Ваше величество, когда это случится? — спросил главный евнух..
— Завтра она отправится к герцогу. А вы пойдете туда сегодня, велите домашним приготовиться. У племянника есть две престарелые тетушки, и пусть они сопроводят ее по-матерински. Затем вы посетите начальника императорской гвардии и объявите, что я назначила свадьбе быть через два дня. Когда все закончится, придете и скажете мне. Пока дама не станет его женой, меня не беспокойте.
— Ваше величество, я ваш слуга.
Ань Дэхай поклонился и вышел. Но Цыси уже снова обратилась к своей книге и не подняла головы.
От книг она не поднимала головы и целых два последующих дня. Поздней ночью, когда евнухи поправляли свечи и скрывали сонные зевки за рукавами, императрица медленно и внимательно читала один том за другим. Это были сочинения по медицине, в которой она ничего не понимала. Но Цыси решительно хотела знать все, и то, в чем она чувствовала свое невежество, больше всего ее и влекло. Здесь правительницей двигали не только ее истинная страсть к знанию и любопытство к окружающему миру, она стремилась быть осведомленнее любого, с кем ей приходилось разговаривать. И вот в эти два дня, пока шла назначенная ею самою свадьба, затворница сурово подавляла свое воображение и принуждала свой мозг целиком погрузиться в старинный трактат по судебной медицине. Этот многотомный сборник был хорошо известен всем законоведам империи, и даже чиновники низших судебных инстанций обращались к нему всякий раз, когда слушали дело о смерти по неясной причине. Руководствовался мудрой книгой и Совет наказаний. Однако имели хождение самые различные ее версии, отчего примерно за восемнадцать лет до описываемых событий император Даогуан выразил неудовольствие и приказал известному судье по имени Сун Цзу свести все редакции в одну. Это великое произведение Цыси теперь и изучала, отгородив свой ум от всего остального.
Таким образом она принудила себя запомнить, что человеческое тело имеет триста шестьдесят пять костей, и это число равняется числу восходов и заходов в течение солнечного года, что мужчины имеют по двенадцать ребер с каждой стороны, восемь длинных и четыре коротких, хотя женщины имеют по четырнадцать. Цыси прочитала, что если родитель и ребенок или муж и жена надрежут себе кожу и выпустят кровь в чашу с водой, то эти две крови смешаются в одну, но кровь двух людей, не связанных такими узами, никогда не смешивается. А еще правительница узнала тайны многих ядов — как они могут вызвать болезнь или смерть и как отравление может быть сокрыто.
В эти два дня Цыси отлучалась из императорской библиотеки лишь в свой дворец, только спать и есть. На утро третьего дня стоявший поодаль евнух Ли Ляньинь кашлянул и привлек к себе внимание. Высочайшая подняла глаза от страницы, где читала про ядовитую силу корня мандрагоры.
— Что там? — спросила она.
— Ваше величество, вернулся главный евнух.
Цыси закрыла книгу, взяла уголок шелкового платка, пристегнутого у нее на плече нефритовой пуговицей, и притронулась им к своим губам.
— Пусть подойдет, — велела императрица.
Главный евнух подошел и почтительно поклонился.
— Станьте позади меня и скажите, что имеете сказать, — приказала она.
Евнух встал у нее за спиной, и слушая, Цыси неотрывно смотрела в открытые двери. В мягком сиянии осеннего солнца на огромном дворе пламенели золотые и алые хризантемы.
— Высочайшая, — начал главный евнух, — все было сделано с должными почестями и необходимой пристойностью. Сперва начальник послал красный свадебный паланкин ко двору герцога Ху, и носильщики удалились. Две престарелые тетушки герцога, наученные мною по приказанию вашего высочества, затем вывели даму, как положено невесте. Они сопроводили ее до паланкина, посадили внутрь и закрыли дверь на замок. Тогда были призваны носильщики, которые подняли паланкин и понесли его во дворец начальника императорской гвардии, а обе старые дамы отправились вместе с фрейлиной в своих собственных паланкинах. Возле дворца начальника две другие старые дамы, приходившиеся кузинами отцу жениха, встретили свадебный паланкин и ввели невесту в ее будущий дом. Там уже ждал Жун Лу, а рядом с ним стояли родные одного лишь его поколения, потому что родители его уже умерли.
— Разве старые дамы не напудрили лицо невесты рисовой пудрой? — прервала рассказ Цыси.
Главный евнух немедленно исправил свою оплошность.
— Ваше высочество, они сделали это и еще накинули ей на голову девичью вуаль из красного шелка. Далее согласно обычаю она переступила через седло — это было собственное монгольское седло начальника, которое досталось ему от предков, а затем переступила через горячую угольную золу. Так девушка, окруженная четырьмя дамами, вошла во дворец. Внутри их ожидал уже престарелый свадебный певец, который велел молодоженам дважды опуститься на колени и поблагодарить Небо и Землю. Затем жених и невеста проследовали за дамами в спальню, и те усадили их вместе на свадебной кровати.
— Чья одежда была наверху? — спросила Мать императрица.
— Его, — ответил главный евнух и весело фыркнул. — Его, ваше величество, потому что своим домом он будет править сам.
— Уж это я знаю, — заметила Цыси, — упрямство в нем от рождения. Продолжайте!
— А затем, — рассказывал главный евнух, — оба выпили вина из двух чаш, обернутых красным атласом, обменялись чашами и отпили снова. Точно так же, и как требует обычай, они съели вместе рисовые лепешки. После этого начался свадебный пир.
— Был ли это великий пир? — спросила она.
— Подобающий пир, — осторожно проговорил главный евнух, — не слишком роскошный и не слишком скромный.
— И последними, конечно же, подавались веревочки из / теста в курином бульоне…
— Что означает долгую жизнь, — подтвердил евнух.
Он замолчал в ожидании последнего вопроса, самого важного-того, который задают по всей стране на утро после свадебной ночи. Вслед за долгой паузой этот вопрос прозвучал.
— Был брачный союз… скреплен? — тонким и странным вышел голос императрицы.
— Был, — подтвердил главный евнух. — Я остался там на ночь, и на рассвете служанка невесты пришла меня известить. В полночь, следуя обычаю, начальник снял свадебную вуаль с невесты. Служанка после этого удалилась, а в предрассветный час ее вызвали престарелые кузины и передали испачканную простыню. Невеста была девственна.
Цыси надолго замолчала. Не слыша позволения удалиться, главный евнух кашлянул, напоминая, что он еще здесь. Императрица вздрогнула, словно уже забыла о его присутствии.
— Идите, — приказала она. — Вы сделали все хорошо. Завтра я пришлю награду.
— Ваше величество, вы очень добры.
А она все сидела и смотрела, как пылают под солнцем хризантемы. На малиновом цветке повисла, трепеща золочеными крылышками, поздняя бабочка, и ее императорская окраска вряд ли могла быть случайной. Знак? Надо не забыть выяснить у Совета астрологов, что он предвещает, но конечно же, это добрый знак, если показался тогда, когда ее сердце разрывалось. Но она не позволит ему разорваться. Ей принадлежала рука, наносившая рану, и ее же было сердце.
Цыси поднялась, закрыла книгу и отправилась к себе во дворец, а следом на некотором расстоянии ступал ее уродливый, но верный евнух.
С этого дня высочайшая целиком посвятила себя маленькому императору. Сын был причиной всего, что она свершила, и всего, что делала теперь, окружая ребенка своей заботой и постоянно о нем думая. А он, ни о чем не подозревая, был ее утешением. Теми нередкими ночами, что Цыси мучилась бессонницей и воображение рисовало ей сцены, в которых она не могла участвовать, императрица поднималась и в одиночестве шла к своему мальчугану. Пока он спал, мать сидела возле него, держа в ладонях теплую ручонку, а если шевелился, то под этим предлогом Цыси брала сына на руки и позволяла ему спать у ее груди.
Мальчик рос сильным и красивым и таким светлокожим, что фрейлины жалели, что он не девочка. Но еще лучше, чем красота, у него был ум, причем, как в этом уже убедилась императрица, ум блестящий. Когда ребенку исполнилось четыре года, Цыси сама выбрала ему наставников, и в пять лет мальчик умел читать книги не только на родном маньчжурском, но и на китайском. Рука его от природы держала кисть так, как подобало художнику, и Мать императрица узнавала в его еще детском почерке ту отчетливость и твердость, которые однажды сделают сына каллиграфом первой величины. Память его была изумительной, и стоило только раз или два прочитать малышу страницу, как он уже знал ее наизусть. Однако Цыси не позволяла наставникам баловать ребенка похвалой и отчитывала их, если слышала, что кто-нибудь восторгается прекрасными способностями своего ученика.
— Вы не должны сравнивать его ни с каким другим ребенком, — приказывала императрица наставникам. — То, что он делает, вам следует сравнивать лишь с тем, что он может делать.
Говорите молодому императору, что Предок Цяньлун умел в пятилетнем возрасте гораздо больше его.
Одновременно Цыси лелеяла в сыне столь же неуемную гордость, какую имела сама. Даже наставникам не дозволялось сидеть перед ним, сидела только она, его мать. Если мальчику случалось невзлюбить учителя за какую-нибудь манеру, за особенность внешности или одежды, то этого человека немедленно удаляли, и при этом правительница не хотела слышать ни жалоб, ни вопросов.
— Такова воля императора, — говорила она.
Имей будущий правитель душу менее высокую, его, несомненно, изменила бы или даже испортила власть, данная в столь юном возрасте, но великое достоинство этого ребенка заключалось в том, что его невозможно было испортить. Свое место мальчик воспринимал как должное, как дождь и солнце. Проявлял он также и милосердие: если какого-нибудь евнуха наказывали хлыстом за некий проступок, то маленький император спешил уберечь несчастного. А Цыси не могла при нем даже отодрать свою неуклюжую служанку за уши, потому что, едва она принималась это делать, малыш пускался в слезы.
В такие мгновения Мать императрица сомневалась, будет ли сын достаточно силен, чтобы править огромным народом. Однако в другие минуты ребенок был способен воспылать таким гневом и такой яростью, проявить такую властность, что мать успокаивалась. А как-то раз Цыси даже самой пришлось вмешаться. Перед маленьким императором провинился Ли Ляньинь, которому ребенок велел отправиться в город и принести из иностранного магазина музыкальную шкатулку. Как и подобало, евнух прежде выяснил у Матери императрицы, следовало ли исполнять приказание его высочества. Услышав, что именно хотел иметь сын, она решительно воспротивилась и сказала:
— Конечно же, молодому императору не следует иметь иностранные игрушки. Однако мы не должны отказывать ему в его желаниях. Пойди на рынок и принеси игрушечных тигров и других животных. Пусть позабавится и забудет о музыкальной шкатулке.
Ли Ляньинь так и сделал. Он вернулся к своему юному повелителю с целой корзиной зверюшек из дерева и слоновой кости, сиявших глазами-самоцветами. Евнух объяснил, что он не сумел отыскать иностранный магазин, но зато по пути увидел эти славные создания.
Поняв, что был обманут, ребенок превратился в маленького тирана. Он оттолкнул игрушки, вскочил со своего детского трона и зашагал по комнате со скрещенными на груди руками. Глаза его, огромные и черные, как у матери, сверкали от ярости.
— Выброси все это, — крикнул он евнуху, — разве я младенец, чтобы играть кукольными тиграми?! Как ты, Ли Ляньинь, осмеливаешься не повиноваться своему господину? За это я велю изрезать тебя на полоски! Пришлите мне стражу!
И мальчик действительно дал приказание изрезать евнуха, отделив мясо от костей. Никто не смел ослушаться маленького императора. Пришедшие стражники стояли в нерешительности, пока один из евнухов не добежал до Матери императрицы и та не поспешила явиться в развевающихся одеяниях.
— Сын мой, — закричала она, — сын мой, вам нельзя казнить человека — пока еще нельзя, сын мой!
— Мама, — сказал ребенок чрезвычайно торжественно, — ваш евнух ослушался не меня, а императора Китая!
Цыси так поразилась этому разделению между самим мальчиком и его судьбою, что на какой-то миг лишилась дара речи и не сразу смогла утвердить свою власть.
— Сын мой, — начала она уговаривать, — подумайте, что вы делаете! Это же евнух Ли Ляньинь, который служит вам тысячу разных служб. Разве вы забыли?
Но маленький монарх упорствовал, он настаивал, чтобы евнуха изрезали, пока Мать императрица не наложила просто-напросто свой запрет.
Однако это маленькое происшествие убедило ее в одном: мальчику нужен был настоящий мужчина вместо отца, которого сын никогда не знал.
А подумав об этом, императрица решительно послала за Жун Лу, теперь уже Верховным советником в силу ее собственного указа. Со времени свадьбы родича она ни разу не встречалась с ним лицом к лицу, и чтобы оградить от любимого свое сердце, Цыси облачилась в торжественные наряды и расположилась в своей личной тронной комнате, окружив себя фрейлинами. Правда, дамы стояли отдельно, но все равно они присутствовали, сияя, словно бабочки, блистательными одеждами.
Явился Жун Лу, который носил теперь не мундир начальника императорской гвардии, а мантию советника. Атласное одеяние родича, отделанное золотой парчой, доходило ему до бархатных сапог, а цепочка самоцветов ниспадала с шеи до талии. Шляпу сановника украшала красная нефритовая пуговица.
Императрица знала, что родич всегда выглядел по-царски, но теперь ее сердце затрепетало будто птичка, пойманная в кулак. Тем более следовало сдерживать сердце, которое одно только знало ее секрет. Цыси позволила Жун Лу опуститься перед ней на колени и не стала приказывать ему подняться. Когда высочайшая заговорила, то голос ее звучал равнодушно, а властные глаза казались усталыми.
Мой сын уже достаточно взрослый, чтобы ездить верхом и натягивать тетиву, — сказала она после обычных приветствий. — Я помню, что ты хорошо сидишь в седле и умеешь управляться с конем. Что же до стрельбы, то, помнится, я как-то слышала, что охотник ты лучший из лучших. Приказываю тебе поэтому приступить к новой обязанности. Научи моего сына императора посылать стрелу из лука точно в цель.
— Ваше величество, я сделаю это, — сказал родич, не поднимая глаз.
— Каким гордым он выглядит и холодным, подумалось Цы-си, и теперь я чувствую его месть. Будь это любовь или ненависть — он никогда не покажет, что происходит между ним и его женой… Ох, какая же я несчастная!
Но внешне императрица не изменилась.
— Начни завтра же, — приказала она. — Пусть не будет отсрочки. Возьми молодого императора с собой на стрельбища. Отныне каждый месяц я сама буду проверять его успехи и смогу судить, способным ли ты оказался учителем.
— Ваше высочество, — ответил родич, все еще не поднимаясь с колен, — я повинуюсь.
С этого дня молодой император утро проводил за науками, а после полудня занимался с Жун Лу. Большой и сильный мужчина наставлял мальчика с нежной заботливостью. Учитель тревожился, когда ученик пришпоривал своего арабского скакуна и пускался отчаянным галопом, но сдерживал окрик, ибо знал, что этот ребенок не должен никогда испытывать страха. И еще учитель гордился, что высочайшее дите посылало стрелу верным глазом и держало лук твердой рукой. И как же уверенно он показывал своего подопечного Матери императрице, когда каждый месяц та появлялась на стрельбище в окружении своих фрейлин!
А она, наблюдая, как день за днем мастерство мальчика приближается к мастерству мужчины, роняла лишь несколько слов холодной похвалы.
— Мой сын занимается успешно, — говорила Цыси, — но так он и должен.
Ни единым намеком императрица не выдала своего тоскующего сердца. А оно жгло ей грудь болью и радостью, потому что она не могла не заметить, как эти двое любимых ею людей становятся столь же близки друг другу, как сын и отец.
— Ваше высочество, — обратился к ней однажды принц Гун, — я призвал в столицу двух наших великих генералов Цзэн Гофэня и Ли Хунчжана.
Мать императрица, собравшаяся на свою ежедневную прогулку по стрельбищам, остановилась на пороге тронной комнаты. Фрейлины немедленно окружили ее ярко расцвеченным полукругом. Принц Гун был единственным мужчиной, с которым правительница разговаривала лицом к лицу: по закону, брат покойного императора считался ее родичем, пусть даже молодым и красивым, и такая их беседа не нарушала обычая. Но все-таки Цыси почувствовала досаду. Сегодня принц Гун пришел, когда она его не вызывала, а это было прегрешением. Никто не должен позволять себе такого.
Высочайшая стояла, гася гнев, внезапно вспыхнувший в ее груди. Затем, изящно и величаво, она повернулась и прошествовала на середину комнаты, где на невысоком помосте стоял маленький трон. Там она села, приняв обычную позу императрицы: ее руки слегка сцепились на коленях, и широкие рукава покрывали их. Цыси подождала, пока принц приблизится, и ей снова не понравилось, что после поклона он без приглашения опустился на стул по ее правую руку. Высочайшая не произнесла ни слова в порицание, однако остановила на сановнике пронзительный взгляд своих огромных темных глаз. Нет, встречаться глазами с вельможей не подобало, и она приковала свой взгляд к зеленой нефритовой пуговице, застегивавшей халат на шее принца.
Сановник, однако, не стал ждать, пока императрица первая молвит слово. С обычной своей прямотой он заговорил о том, что его привело:
— Ваше высочество, я нарочно не беспокоил вас теми мелкими государственными делами, что мог решить за вас. Таким образом, каждый день я принимал курьеров с юга и получал известия о непрерывной войне, которую ведут императорские армии против мятежников.
— Я осведомлена об этой войне, — прервала Цыси. Ее голос был холоден. — Разве месяц назад я не приказала генералу Цзэн Гофэню напасть на мятежников и теснить их со всех сторон?
— Именно так он и поступил, — ответил принц Гун, не замечая гнева императрицы, — но затем мятежники отбросили его обратно. Пятнадцать дней назад они объявили, что наступают прямо на Шанхай, и переполошили всех тамошних богачей-торговцев, причем как китайцев, так и белых. Эти люди опасаются, что наши солдаты не смогут защитить город, и собирают собственное войско. И вот я послал за обоими генералами, чтобы узнать их стратегию.
— Вы слишком много на себя берете, — недовольно сказала Цыси.
Принц Гун изумился. До сего дня императрица всегда вела себя с ним любезно и с готовностью одобряла его действия. Да, действительно, всеми силами стараясь услужить Трону, он мало-помалу принял на себя огромную ответственность. К тому же правительница была все-таки женщиной, а принц считал, что никакой женщине не совладать с государственными делами и с той яростной войной, которая шла сейчас, потрясая самые основания страны. Мятежники разбредались по южным провинциям все шире и шире. Гибли большие и малые города, горели поля и деревни, и отовсюду люди бежали в смятении. Убитые исчислялись уже миллионами, но за долгие годы войны императорские солдаты так и не смогли покончить с мятежом, и теперь он разгорался повсюду, как лесной пожар. Принц Гун уже слышал, что небольшое шанхайское ополчение потеряло в сражении своего предводителя по фамилии Уорд. И теперь преемник погибшего, некий англичанин Гордон, собирался увеличить и укрепить свой отряд. Конечно, это было неплохо, однако еще один белый человек, американец, звавшийся Бургвайн, ревниво относился к Гордону и, поощряемый своими соотечественниками, стремился отобрать у того главенство. Но, по слухам, Бургвайн оказался авантюристом и негодяем, а Гордона знали как хорошего человека и испытанного солдата. Тем не менее, если Гордон сумеет подавить мятежников, не заявят ли англичане, что это их победа и за нее полагается вознаграждение? Тут речь шла не только о войне. Измученный неотступными заботами принц Гун послал за обоими императорскими генералами. Но лишь когда генералы Цзэн Гофэнь и Ли Хунчжан уже прибыли, вельможа спохватился, подумав, что сделанное может не понравиться Матери императрице. Сановник также не хотел признаваться себе, что в душе его поселилась ревность: он слышал, что Мать императрица теперь прежде всех просила совета у Жун Лу. Однако принц даже не осмеливался разузнать об этом у Ань Дэхая, поскольку главный евнух был известным союзником Матери императрицы и все поступки высочайшей в его глазах были правильными.
— Ваше высочество, — произнес принц, стараясь казаться смиренным, — если я обманулся, то я прошу вашего прощения и глубоко сожалею, ибо то, что я сделал, было сделано ради вас.
Цыси не понравилось это гордое извинение.
— Я не прощаю вас, — холодно сказала она своим красивым голосом, — и поэтому ваши извинения едва ли что-то значат.
Сановник недоумевал. Но гордость нашла на гордость. Принц Гун поднялся и почтительно поклонился.
— Высочайшая, я избавляю вас от своего присутствия. Простите, что осмелился явиться без вызова.
Он ушел, высоко подняв свою благородную голову. Цыси проводила вельможу задумчивым взглядом. Пусть уходит, этого человека всегда можно будет позвать обратно. Тем временем она сама посмотрит, что за известия поступили из южных провинций, и либо примет, либо отвергнет совет принца. До тех пор, пока она не будет знать все, чужое мнение оценить не сумеет. Поэтому императрица послала своего евнуха за Ань Дэхаем, и несколько минут спустя этот лежебока предстал перед ней с опухшими от сна глазами. Осев на колени, главный евнух положил голову себе на руки, чтобы не было видно его зевков.
— Вы вызовите завтра обоих генералов Цзэна и Ли в Зал аудиенций, — приказала императрица. — Сообщите принцу Гуну и Верховному советнику Жун Лу, что мне потребуется так же и их присутствие. Пригласите Восточную вдовствующую императрицу прийти на час раньше обычного. Нам предстоит заслушать вопросы огромной важности.
Императрица повернулась к Ли Ляньиню:
— Скажите Верховному советнику, что сегодня я не приду на стрельбище, и пусть он позаботится, чтобы черного скакуна, на котором ездит мой сын, зерном не кормили, а не то под уздой конь станет норовистым.
— Да, ваше высочество, — ответил евнух и отправился выполнять приказание.
Когда через несколько минут он вернулся, Цыси все еще сидела на троне, размышляя над словами принца Гуна. Ли Ляньинь поклонился.
— А что теперь, — спросила она, — почему меня снова беспокоят?
— Ваше высочество, молодой император плачет, потому что вас там нет и вы не видите его новое седло. Верховный советник умоляет почтенную прийти.
Цыси стремительно поднялась. Она не могла слышать, что ее ребенок плачет, и вместе со своими дамами поспешила на стрельбище. Там молодой император гордо восседал на своем вороном коне. Жун Лу стоял рядом, а его собственного, уже оседланного серебристо-серого арабского скакуна держал под уздцы евнух.
Как царственно красив был сын! Мать императрица остановилась, желая полюбоваться мальчиком, прежде чем тот ее заметит. Юный правитель сидел в своем новом кожаном седле песочного цвета, а оно лежало на черной войлочной попоне, расцвеченной яркою вышивкой. Короткие ножки наездника едва обхватывали широкую конскую спину, и только самые кончики бархатных сапожек касались золотых стремян. Его алый халатик был подвернут под сверкавший самоцветами пояс, и желтые парчовые рейтузы виднелись по самую талию. Над головкой, которую сейчас не покрывала императорская шапочка, торчали две косички, перевязанные жестким шнурком из красного шелка. Подняв к ученику свое красивое лицо, Жун Лу смотрел на ребенка с любовью и, слыша его высокий ликующий голосок, смеялся вместе с ним. Вдруг маленький император заметил мать.
— Моя мама! — закричал он. — Мама, ты только погляди, какое Жун Лу мне подарил седло!
Так императрице пришлось пойти, осмотреть седло и восхититься его многообразными достоинствами. Глаза высочайшей встретились с глазами Жун Лу и соединились в единой гордости и веселье. Затем, пока ребенок размахивал хлыстом, она вдруг тихо проговорила:
— Ты знаешь, что с юга прибыли оба генерала?
— Я слышал об этом, — сказал Жун Лу.
— Шанхайские торговцы собираются укрепить свое войско и поручают его новому иностранному военачальнику. Мудро ли допускать такое?
— Первая задача, — ответил он, — это покончить с мятежом. Иначе получается, что мы ведем две войны сразу — одну с мятежниками, а другую с белыми людьми. В этих клещах сожмет так, что нам не выжить. Подавите мятежников, используя всякое доступное средство, а затем, собравшись с силами, можно будет изгнать европейцев.
Цыси кивала и улыбалась, будто все это время думала о ребенке. Теперь он галопом скакал по полю. Жун Лу вскочил на своего коня и, нагнав мальчика, поскакал рядом. Императрица осталась стоять с фрейлинами, и ветер развевал длинный атласный халат голубого цвета, который она все еще носила в трауре по покойному императору. Не отрываясь, Цыси смотрела на этих двух своих любимых людей — на маленького храброго мальчика и на высокого сильного мужчину. Выпрямившись в седлах, они мягко покачивались на скаку. Мужчина повернул лицо к ребенку, готовый дать совет или в любой миг подхватить мальчика, если тот станет падать. Но юный наездник, высоко вскинув голову, уверенно смотрел вдаль, и его руки держали поводья удивительно умело.
«Прирожденный император, — подумала Цыси, — и это мой сын!»
Когда всадники остановили лошадей на противоположном краю поля, она помахала на прощанье платком и в сопровождении фрейлин вернулась во дворец.
Назавтра в холодный рассветный час обе вдовствующие императрицы восседали каждая на своем троне за желтой занавеской. Пришло время аудиенции Верховного совета. Сквозь тонкий шелк императрицы, сами невидимые, смутно различали фигуры советников, которые входили по одному в порядке старшинства. Раньше всех, согласно своему званию, явился принц Гун, и теперь Ань Дэхай объявлял каждого следующего вельможу. Даже первому полагалось ждать вызова главного евнуха, но сегодня он пренебрег обычаем, и Ли Ляньинь наклонился к уху Матери императрицы:
— Почтенная, это не мое дело, но я ревностно забочусь о вашем высочайшем достоинстве и теперь вижу, что принц Гун вошел, не дожидаясь, когда будет объявлено его имя.
Сколь же тонко этот евнух чувствовал каждое настроение и каждую мысль своей госпожи, если как-то уже прознал, что она недовольна главным советником!
Казалось, Мать императрица ничего не услышала, но Ли Ляньинь знал, что достиг цели и на скрижалях ее безжалостной памяти записан еще один невежливый поступок принца Гуна. Однако Цыси была слишком мудра, чтобы сразу принимать меры. Она понимала, что принц становится ее врагом. Она не могла доверять никому, кроме Жун Лу, но ее возлюбленный теперь был связан узами брака с другой женщиной. Что ожидало ее впереди?
Не один год прошел, прежде чем Совет императорских астрологов объявил день для погребения покойного императора. В течение нескольких лет между смертью и погребением украшенный драгоценностями гроб покоился в храме, находящемся в отдаленной части дворца. Торжественные приготовления к императорским похоронам подходили к концу. Постройка нового мавзолея длилась пять лет. В знак возобновления доверия к принцу Гуну, которому ей пришлось в итоге вынести публичное порицание, императрица приказала ему взять на себя ответственность по сбору средств на строительство. Принц Гун безропотно выполнил свой долг. Обязанность и в самом деле была очень трудной, поскольку южные богатые провинции империи были разорены войнами и восстаниями. Силой и убеждением принц собрал десять миллионов серебряных таелов, наложив налог на все провинции, на все гильдии. Из этой суммы ему пришлось выплатить комиссионные высшим и низшим чиновникам от министров, младших принцев и наместников до евнухов и сборщиков налогов. Каждому следовало заплатить за участие и старание. Дома, в своем дворце принц Гун жаловался жене, с которой мог говорить откровенно:
— Я должен повиноваться императрице, — вздыхал он, — если я снова ее разгневаю, она изничтожит нас.
— Увы, — соглашалась жена. — Жаль, что мы не бедняки и не можем жить в покое.
Четыре года принц Гун строил мавзолей. Много времени ушло не только на сбор средств, но также на отделку: из мрамора высекли огромные фигуры зверей и воинов, которые установили парами на страже у входа в мавзолей. Специально для фигур из мраморных карьеров, находившихся в сотне миль от Императорского города, доставляли глыбы весом от пятидесяти до восьмидесяти тонн. Глыбы были продолговатыми по форме, но для двух слонов-близнецов вырубили камень в пятнадцать футов в длину, двенадцать футов в ширину и двенадцать в толщину. Каждую глыбу везли на шестиколесной повозке, запряженной шестьюстами лошадьми и мулами. Лошадей и мулов впрягали в одну упряжь, а повозку прикрепляли двумя толстыми пеньковыми веревками, переплетенными проволокой. На повозке сидел императорский знаменосец, который держал династический флаг, а с ним четыре евнуха. Каждые полчаса кавалькада останавливалась для отдыха. Прежде чем остановиться или снова тронуться в путь, один из евнухов ударял в большой медный гонг. Перед обозом ехал стражник с предупреждающим флагом. С такими предосторожностями доставили все десять огромных глыб, которых ждали руки искуснейших скульпторов.
Мавзолей с куполом был сложен из мрамора. В середине стоял огромный постамент, отделанный золотом и драгоценностями. Здесь предстояло покоиться императорскому гробу. Ясным осенним днем гроб покойного императора в сопровождении многочисленной траурной процессии прибыл в мавзолей. В присутствии Матери императрицы и Вдовствующей императрицы, молодого императора, принцев и министров двора огромный гроб был помещен на пьедестал, горели свечи и курились благовония. Гроб был сделан из дорогого дерева, гладко выструган и отполирован. Перед тем как запечатать гроб, на высохшее тело покойного императора были возложены геммы. Положили также рубины, нефрит, изумруды из Индии и ожерелье из чудесных желтых жемчужин. Затем крышку гроба запечатали дегтем и клеем из тамарискового дерева. Эта смесь затвердевает и становится крепкой, как камень. На гробе вырезали сутры Будды, а вокруг гроба евнухи разместили фигурки людей из шелка и бумаги, установленные на бамбуковых рамках. В древние, менее цивилизованные времена вместо фигурок в могилу за властелином следовали живые люди, его слуги, обреченные на смерть ради того, чтобы не оставлять своего повелителя одного на Желтых источниках. С императором была захоронена его покойная первая супруга, старшая сестра Вдовствующей императрицы, чье имя тоже было Сакота. В течение пятнадцати лет ее тело покоилось в тихом деревенском храме в семи милях от города, где оно ожидало смерти императора. Теперь супруга воссоединилась со своим господином, и гроб ее был поставлен на низкий простой постамент у его ног.
Когда священники отпели молитвы, а регентши и молодой император простерлись перед покойным, остальные удалились из мавзолея. Только мерцающий свет свечей освещал драгоценные украшения и разрисованные дощечки, которые украшали стены мавзолея. Наконец огромные бронзовые ворота закрыли и те, кто прощался с императором, вернулись в свои дворцы.
На следующий день после похорон Мать императрица издала указ полного прощения Гуна.
«Принц Гун в течение пяти последних лет занимался по нашему приказанию устройством похорон покойного императора. Он проявил скромность и усердие, и наше горе было несколько облегчено великолепием императорского мавзолея и торжественностью похоронных церемоний. Таким образом, дабы светлый нефрит честного имени принца Гуна не был испорчен в анналах нашего царствования, мы постановляем: запись его предшествующей немилости стереть, а его честь восстановить. Таким образом мы вознаграждаем нашего верного слугу, и пусть его имя всегда будет чистым».
В конце дня Мать императрица гуляла в своем любимом саду. Был мягкий осенний вечер, небо жемчужно серело, а закат слегка розовел на небе. Она была меланхолична, но не печальна потому, что не испытывала горя. Дух ее пребывал в одиночестве, но к этому она уже привыкла. Такова была цена величия, которое оплачивалось ею день за днем и ночь за ночью. И все же она оставалась женщиной. Живое воображение перенесло ее в некий дом — дом, где жили мужчина и женщина и где у них рождались дети. В траурный день евнух сказал ей, что у Жун Лу родился сын. В три часа ночи перед рассветом Мэй произвела на свет здорового мальчика. Снова и снова Мать императрица думала об этом ребенке. Однако, когда Жун Лу стоял в траурном карауле вельмож, она не видела на его лице следов радости. Долг не позволял ему показывать своих чувств, но сейчас, когда он вернулся домой, мог ли он удержаться от радости? Она никогда не узнает.
Она медленно прохаживалась по аллее парка вдоль поздних цветущих хризантем. Ее сопровождали сторожевые монгольские собаки, которые охраняли ее день и ночь. Маленькие дворцовые собачки служили лишь для забавы. Прогулка подходила к концу, ее ждали неотложные государственные дела. Призвав на помощь волю, как приходилось делать не раз, она отогнала сладостные мечты и грустные мысли и пошла в направлении дворца.
