• Авторизация


ЧАСТЬ 2: ЦЫСИ (ЧАСТЬ 6) 19-01-2019 09:55 к комментариям - к полной версии - понравилось!


У могучих городских ворот процессия остановилась, все спешились и вслед за наследником опустились на колени. Мальчик, обряженный в белый холст, оказался во главе этого почтительного строя. Позади него были вдовствующие императрицы Цыси и Цыань, за которыми расположились принцы, главы кланов и прочие сановники по порядку их звания. И тут, несомый сотней носильщиков, показался огромный гроб. От испуга и печали по розовощекому лицу наследника покатились слезы. Повсюду послышались вздохи, раздались громкие стоны и рыданья, и простолюдины, спрятавшиеся за закрытыми дверями и окнами, услышали голоса тех, кто ими правил.

Трое заговорщиков — принц Йи, принц Чен и Верховный советник Су Шунь — исполнили свой долг, благополучно доставив домой покойного императора. Их труды следовало завершить полным докладом наследнику. Для этого ритуала внутри ворот был выстроен огромный павильон. Туда Цыси и направилась теперь вместе с наследником, а Сакота, молчаливая и испуганная, безропотно пошла с ними. Вокруг выстроились принцы и сановники. Цыси села по правую руку наследника, а по левую опустилась Сакота. Не теряя времени, Мать императрица обратилась к предателям спокойно и непринужденно, как бы имея на это полное право:

— Мы благодарим вас, принц Йи, принц Чен и Верховный советник Су Шунь, за вашу преданную заботу о том, кто нам дороже всех. Именем нашего нового императора, ныне правящего Сына неба, мы благодарим вас, ибо мы, обе супруги покойного императора, являемся законно назначенными регентшами согласно указу, который подписал сам император. Ваш долг теперь выполнен, и нашим повелением вы освобождаетесь от дальнейших забот.

Такие слова говорила Цыси. Изысканные и любезные, они сияли как самоцветы, однако все поняли, какая за ними таилась непоколебимая воля.

Едва услышав императрицу, принц Йи испытал смертельный ужас. Над собой он видел красивое дитя, сидящее на троне, а рядом с ним беспомощную императрицу Цыань. По другую же сторону от молодого императора сидела настоящая правительница, прекрасная и могущественная женщина, которая не боялась никого и подчинила всех своими чарами и своею силой. Позади стояли принцы и главы великих маньчжурских кланов, а еще дальше — императорская гвардия. Принц Йи увидел Жун Лу, который выглядел таким грозным и неистовым, что сердце затряслось у бедняги в груди. Какая тут могла оставаться надежда?

Однако Су Шунь наклонился к принцу и прошептал: — Если бы эту дьяволицу убили сразу, когда я говорил, то сейчас мы бы не знали хлопот. Но нет, вы мямлили, вы не осмеливались, вы выбрали половинчатый план, и теперь головы у нас на плечах едва держатся. Вы теперь главный, и если провалите дело, то мы умрем.

Выслушав, принц Йи собрал все свое скудное мужество и приблизился к молодому императору. Хотя губы заговорщика дрожали, он попробовал взять дерзостью и так обратился к трону:

— Высочайший, это мы назначены вашими регентами. Наш императорский Предок, ваш отец, определил нас троих — меня, принца Чена и Верховного советника Су Шуня — править от вашего имени. Мы вам верные слуги и клянемся в своей верности. Как законно назначенные регенты, мы постановляем, что власть обеих супруг ограничивается их положением, и им не следует присутствовать на аудиенциях, если на то не будет нашего согласия как правящих регентов.

Пока принц Йи говорил трепетным голосом эту смелую речь, маленький император озирался по сторонам, позевывал и играл со шнурком, который подпоясывал его холщовые одежды. Один раз малыш потянулся было к матери, но Цыси твердо отвела его ручонку обратно к нему на колени; там же теперь лежала и вторая. Наследник ждал, когда, наконец, этот человек умолкнет.

Когда принц Йи закончил свою тираду и отступил назад, Мать императрица уже не колебалась. Она подняла свою правую руку, опустила большой палец вниз и отчетливейшим голосом приказала:

— Схватить предателей!

Жун Лу немедленно ринулся вперед, за ним его стражники. Они схватили и связали Троих. Те не двигались и не сопротивлялись. Кто смел теперь им помочь?.. Никто не подал голоса в их защиту. Снова торжественно и упорядоченно двинулась похоронная процессия. Первым за громадным катафалком шагал маленький император, справа и слева от мальчика шествовали вдовствующие императрицы, а следом ступали принцы и вельможи. Только теперь в конце процессии еще вели и предателей. Они шли, глотая пыль, с низко опущенными головами. Надежды у них не оставалось. Улицы были оцеплены верными солдатами, которые во все глаза смотрели за предателями.

Так император Сяньфэн снова вернулся домой, и так он соединился со своими Предками. Его гроб стоял в священном зале, денно и нощно охраняемом императорскими стражниками. Вокруг негасимо горели свечи, и буддистские монахи возносили к Небу молитвы за три души покойного и умиротворяли семь его духов, сжигая благовония и монотонно распевая псалмы.

А Цыси не забывала о том, что всякий шаг следует закреплять и неплохо при этом использовать старинный опыт. Императрица издала эдикт, и там говорилось, что страну слишком беспокоили враги. Вину она возложила на принца Йи и его союзников. Именно эти негодяи навлекли на свою страну позор, обманув белых людей, а те пришли в ярость и в отместку сожгли Летний дворец. Однако предатели упорствовали в своем злонравии, утверждая, будто покойный император перед смертью назначил их регентами. Воспользовавшись крайней молодостью нынешнего императора, они пытались выдать себя за правителей, не уважив ясно выраженное желание переставшего править императора, чтобы регентствовали обе его супруги, вдовствующие императрицы.

«Пусть принц Гун, — заканчивался эдикт, — испросив совета у Верховных секретарей, Шести советов и Девяти министерств, определит и доложит Трону то наказание, какое подобает этим предателям по их проступкам. Пусть указанные чиновники также обдумают, каким образом вдовствующим императрицам надлежит регентствовать, и представят записку со своими советами обычным путем».

К этому эдикту Мать императрица приложила императорскую печать. Когда он ушел к народу, Цыси подготовила второй эдикт, куда приложила подписи обеих вдовствующих императриц. Тут высочайшая объявляла, что предатели лишаются всех своих почестей и чинов. И наконец, она издала третий эдикт, где стояла только ее подпись, и этот указ гласил:

«Су Шунь виновен в государственной измене. Он незаконно пытался захватить власть. Он принимал взятки и совершал всевозможные злодеяния. Он говорил с Нами богохульным языком, презрев священные отношения между Правителем и подданными. Кроме того, сопровождая императорский катафалк из Жэхэ, он имел при себе жену и наложниц, хотя всем известно, что удостаивать женщин чести сопровождать императорский катафалк — провинность, караемая смертью. Поэтому Мы повелеваем, что Су Шунь умрет через разрезание: его плоть должна быть разрезана на тысячи тысяч полосок. Собственность Су Шуня, как в столице, так и в Жэхэ, конфискуется, и пусть ни ему, ни его семье не будет оказано никакого снисхождения».

Получился очень смелый эдикт, поскольку Су Шунь обладал несметным богатством. За всю династию состоятельнее его был лишь некий Хо Шэн, который жил в царствование Предка Цяньлуна и которого Предок приказал казнить, потому что этот человек обогатился благодаря воровству и ростовщичеству.

И теперь, подобно собственности Хо Шэна, огромное достояние Су Шуня передавалось Трону. Какова была его истинная величина, никто сказать не мог, но Цыси приказала изъять библиотеки предателя, и там обнаружилась отчетность по всем богатствам, хранившимся на его складах. И вот из этих бумаг выяснилась одна странная вещь, которая, однако, несказанно обрадовала императрицу. Стало известно, что Мэй не приходилась Верховному советнику родной дочерью. Когда об открытии было доложено Цыси, та приказала доставить ей замечательный документ и собственными глазами, под отчетами о каких-то землях и домах, прочитала небольшую запись, сделанную очень мелким почерком. Неизвестный секретарь держал, как видно, зло на своего хозяина Су Шуня:

«Пусть здесь будет сказано, что данная собственность принадлежала раньше одному благородному человеку из клана Простого белого знамени, казненному по ложному обвинению Су Шуня. Захватив богатства погубленного им человека, Су Шунь нашел в доме несчастного маленькую девочку, которую взял к себе в семью. Когда малышка выросла, то стала называться дамой Мэй и находится теперь в услужении у императрицы Западного дворца».

Прочитав эти строки, Цыси сразу же послала за своей любимицей. Дама немного поплакала, а затем вытерла слезы своим белым шелковым платком и сказала:

— Я часто удивлялась, почему не могла любить Су Шуня, как отца. Какой грешной я себя чувствовала! Теперь мне можно простить свое сердце.

Фрейлина встала на колени перед императрицей, поблагодарила ее и с того дня еще больше любила свою госпожу и еще вернее ей служила.

— Ведь я осиротела, — говорила Мэй, — и теперь вы, почтенная, — и моя мать, и мой отец.

В своей мести Верховному советнику Су Шуню Цыси никак не могла насытиться. Но кто же мог ее удержать?.. Когда она объявила свои эдикты сановникам, то принцы и министры только молча склонили головы. Выступил один принц Гун.

— Ваше высочество, — сказал он, — вдовствующей императрице подобает проявить немного милосердия и изменить казнь Су Шуню. Пусть его не разрезают на полоски, а обезглавят.

Никто тут не осмелился поднять глаза и взглянуть в лицо Цыси. Все понимали, что слова принца шли против воли этой суровой красавицы. Несколько минут прошло в молчании.

— Что же, пусть таким и будет наше милосердие, — наконец заговорила императрица, — но отсечение головы произойдет публично.

Так и случилось, что голова Верховного советника была отрублена на городской рыночной площади. Ясным солнечным утром горожане устроили себе праздник и пошли посмотреть, как будет умирать вельможа. Хотя Су Шунь и был негодяем, он смело вышагивал перед толпой, высоко подняв голову. Его дерзкое лицо оставалось неподвижным. Гордый до конца, смертник положил голову на плаху, а палач поднял палаш и с силой опустил его. Одним ударом голова была отсечена от тела, и когда она покатилась в пыль, народ завыл от радости, потому что от этого человека пострадали многие.

Мать императрица повелела, чтобы принцы Жуй и Лиань присутствовали при казни и увидели, как покатится голова, а потом доложили Трону, что Су Шунь действительно мертв.

Поскольку принцы Ии и Чен принадлежали к императорскому дому, то эти двое избежали участи своего соратника. Их заточили в пустой зал, являвшийся придворной тюрьмой, и отдали приказ там же повеситься. Жун Лу выдал каждому из них по шелковой веревке и встал рядом. Оба повесились на одной балке — один на северной стороне зала, а другой на южной. Принц Чен умер решительно и сразу, а принц Йи долго собирался с мужеством, пока, наконец, плача и рыдая, не заставил себя исполнить приговор.

Так умерли Трое, а те, кто хотел возвыситься вместе с ними, были отправлены в изгнание. С этого времени Цыси публично приняла титул Матери императрицы, который в Жэхэ ей пожаловал умирающий Сын неба. Так началось правление молодого императора, но все знали, что, как бы пристойно и любезно ни вела себя со всеми Мать императрица, верховной правительницей была именно она.

С севера подкралась зима, и Пекин съежился от холода. Деревья на дворах совсем не напоминали те зеленые и цветущие кущи, что превращали город летом в огромный тропический сад; они сбросили листву и теперь стояли заиндевелые, вырисовываясь поверх городских крыш своими неясными серыми скелетами. Края озер сковал лед, канавы замерзли. Люди на улицах дрожали от холода и шагали против ветра, склоняя голову. Хорошо шли дела у продавцов сладкого жареного картофеля, поскольку эта земная пища грела беднякам руки и наполняла теплом животы. Когда человек, заговаривая, открывал рот, то его дыхание закручивалось в воздухе колечками подобно дыму, а матери умоляли детей не плакать, чтобы не терять внутреннее тепло.

Холод той зимы превосходил все, что были у людей на памяти. Он не только охватывал плоть, но даже проникал в кости и в сердца. Теперь, когда тело умершего императора до погребения покоилось в дворцовом храме и вопрос о наследовании был решен, стране предстояли мрачные годы. На этот счет здравомыслящие люди не обманывались. В договоре, который принц Гун заключил с белыми захватчиками, признавалась победа врага.

И вот одним зимним днем Мать императрица сидела в своей тронной комнате, а пергамент с текстом этого договора был разостлан перед ней на столе. Никто не нарушал уединения правительницы, и в то же время достаточно близко, чтобы услышать ее голос, находился Ли Ляньинь. Жизнь этого евнуха и состояла в том, чтобы ждать, пока императрица не заговорит. Она же полностью забывала о своем прислужнике, как будто его здесь не было вовсе.

Снова и снова в этот холодный день Цыси внимательно перечитывала договор, обдумывая каждое слово и рисуя в своем воображении его возможные последствия. Отныне и всегда в Пекине станут проживать люди из Англии, Франции и других стран, постоянные представители чужих правительств. А это означало, что вместе с ними появятся также их жены и дети, их слуги с семьями, охранники и курьеры. Дикие белые люди найдут способы обладать прекрасными китаянками, и тогда все смешается под небесами.

К тому же Матери императрице вместе с регентшей предстояло по договору найти тысячи фунтов золота и передать белым людям. Получалось,'что народ, не хотевший войны, вознаграждал захватчиков, которые ему эту войну навязали. Какая же тут была справедливость?

Дальше договор указывал, что иностранцам открывались новые порты, и даже порт Тяньцзинь, расположенный меньше чем в ста милях от столицы. Разве не следовало ожидать, что туда наряду с людьми станут непрерывно прибывать и товары, — а когда подданные императора увидят западные вещицы, то разве не возникнут в их непросвещенных душах ложные желания? И это вызовет еще большую смуту.

Иностранные священники, говорилось в договоре, будут с этих пор свободно странствовать по империи, поселяться и жить, где им понравится, и убеждать народ поклоняться новым богам. А сие уже принесло империи немалые несчастья.

О пришествии этих и многих других зол читала Мать императрица тем хмурым зимним днем в уединении своей тронной комнаты. Правительница не разговаривала ни с кем, а когда приносили еду, то даже и не притрагивалась. Стемнело, но Цыси этого не заметила. Никто не осмеливался заговорить с ней или попросить отправиться спать. Ли Ляньинь принес чайник с ее любимым зеленым чаем и поставил налитую чашку на стол, откуда рука госпожи могла взять ее. Но императрица не подняла взгляда и не протянула руки.

Далеко за полночь Цыси отложила пергамент. Однако и теперь она не встала и не пошла в спальню. В золотых подсвечниках огромные красные свечи догорели до самых гнезд, и пламя прыгало. На высоких разрисованных балках играли странные тени. Пришел внимательный Ли Ляньинь, молча вставил в подсвечники новые свечи и опять ушел. А она по-прежнему сидела, опершись подбородком на правую руку, и пребывала в таком глубоком раздумье, какого прежде никогда не знала. Сын имел всего пять лет от роду, и до его шестого дня рождения оставалось еще полгода. Ей самой исполнилось двадцать шесть. Наследник не мог воссесть на трон Дракона до своего шестнадцатого дня рождения, и в течение десяти долгих лет она, молодая женщина, должна править вместо своего сына. Какое же государство ей досталось? Страна обширнее, чем умещалось в воображении, страна старше самой истории, народ, который никто еще не сумел пересчитать и которому сама правительница была чужой. Даже в мирное время эта империя легла бы ей на плечи чудовищным бременем, а о мире приходилось только мечтать. Восстание бушевало, страна была разделена, потому что мятежник Хун правил как император в Нанкине — южной столице последней китайской династии Мин. Императорские армии беспрерывно воевали с самозванцем, однако его власть держалась, а зажатый меж двумя этими армиями народ нищал и голодал. Правительственные солдаты, как императрица хорошо знала, были немногим лучше бунтовщиков; платили им редко, и чтобы не умереть от голода, они одновременно с боевыми действиями предавались разбою и грабежам. В конце концов эти вояки поразорили столько полей и посжигали столько деревень, что сельские жители возненавидели их не. меньше, чем мятежников.

А тут вспыхнуло еще одно восстание: взбунтовались мусульмане южной провинции Юньань. Эти люди вели свой род от ближневосточного корня, от арабов, которые в прежние века приезжали по торговым делам и оставались, женясь на китаянках и рожая детей-метисов. Полукровки поклонялись чужим богам, а когда число купеческих' потомков умножилось, то усилилось влияние и их веры. Китайские наместники, назначенные троном Дракона, жили от мусульман далеко, но правили ими алчно и сурово, так что те подняли восстание и поклялись, что отделят свои земли от империи и создадут свое собственное правительство. Таково было ее бремя.

Помимо всего над императрицей висело еще одно, вечное бремя, которое ей нести до конца своих дней. Она не родилась мужчиной. Китайцы же не доверяли правительницам, считая, что женщины на троне приносят только зло. И Мать императрица признавала, что ее подданные имели некоторые основания так думать. За долгие часы, что она в одиночестве просидела над книгами, Цыси хорошо изучила историю и помнила, что произошло в VIII веке в династии Тан.

Тогда императрица By, супруга великого императора Дай-цзуна, захватила трон в ущерб своему сыну, и ее злой поступок лег позорным пятном на всех женщин. Мужчины поднялись против нечестивицы и освободили молодого императора из тюрьмы, куда его бросила собственная мать. Однако беды правителя на этом не кончились, поскольку, в свою очередь, возжаждала трона уже его супруга, императрица Вэй. Эта дама пряталась за занавесями, собирала сплетни и натворила столько неблаговидных дел, что одна смерть смогла угомонить ее.

Но едва интриганка оказалась в могиле и была надежно прикрыта тяжелым камнем, как ее соперница — принцесса Тайпин тоже пустилась строить козни. Принцесса замыслила отравить сына императора, являвшегося наследником, и ее тоже пришлось лишить жизни. Но этот самый наследник, став императором, попал под чары молоденькой прелестной наложницы Квэйфэй, которая так пленила императора своей красотой и блеском своего ума и до того разорила беднягу своей любовью к драгоценностям, шелкам и духам, что люди, не выдержав, восстали, и народный предводитель вынудил Квэйфэй повеситься прямо на глазах ее высочайшего поклонника.

Однако вместе с ней умерла и слава династии Тан, потому что император не захотел больше править, а уединился в вечной скорби. И хотя все эти злосчастные дамы давно уже умерли — для Цыси они все равно оставались врагами. Поверит ли теперь народ, что женщина может править мудро и справедливо?

Таково было ее бремя.

Но все-таки самым главным бременем Матери императрицы была она сама. Да, образованностью Цыси превосходила многих ученых, но в то же время она знала, что имеет недостатки и слабости и что, будучи еще молодой и страстной, может оказаться рабой собственных желаний. Как же хорошо высочайшая понимала, что не походила на цельную натуру — такую, что словно изваяна из одной глыбы мрамора. Не менее десятка разных женщин уживались в ней, и не все они были сильными и рассудительными. У нее имелись свои слабости, свои страхи, свое желание иметь того, кто сильнее, мужчину, которому она могла бы довериться. Но где же он был сейчас?

На этом вопросе императрица прервала свои размышления. Закоченевшая до самого сердца, она поднялась. Верный евнух поспешил навстречу.

— Почтенная, теперь-то уж вы непременно захотите отдохнуть.

С этими словами Ли Ляньинь протянул руку, а Цыси положила на нее свою и позволила проводить себя до самой спальни. Евнух распахнул перед императрицей дверь, а ждавшая внутри служанка встретила госпожу.

Резкое зимнее солнце пробудило Цыси ото сна, и она лежала в постели, обдумывая свои вчерашние мысли. Конечно, императрица несла свое бремя, но разве обязательно требовалось надрываться от тяжести? Да, она была молода, но ведь молодость означала не только слабость, но и силу. Женщина, она родила сына, который стал императором. Нет, Цыси не станет повторять порочный путь тех покойниц, которые возомнили себя выше всех, выше даже своих сыновей, и пожелали править в одиночку. Она будет думать только о наследнике. В эти долгие десять лет, что ей придется регентствовать, она с каждым будет мила и любезна, никогда не станет помышлять о собственной выгоде. Ее гнев увидят только тогда, когда плохо позаботятся о наследнике, а все ее помыслы устремятся к будущей власти сына. Она построит ему крепкую и могущественную империю, а когда молодой правитель взойдет на свой трон, то Цыси удалится, потому что ему не придется соперничать ни с кем и даже с ней, с Матерью императрицей. Она докажет, что женщина может принести добро. Молодая, здоровая и волевая, она поднялась с постели, обновленная своей собственной жизненной силой.

С этого дня все увидели новую императрицу. Властная женщина стала кроткой, манеры ее смягчились. Никому из мужчин она не смотрела в лицо, отворачивала голову даже от евнухов и разговаривала вежливо как с высшими, так и с низшими. Недосягаемая, она парила высоко над всеми. Никто не был ей близок, и никто не знал ее мысли и мечты. Она жила одна, эта императрица, а стены ее вежливости были неприступны и нерушимы, и дверей в них не было.

Словно пытаясь отрезать себя от прошлого, Цыси оставила те дворцы, что долгое время были ей домом, и переехала в отдаленную часть Императорского города, называвшуюся Восточной дорогой. Там императрица поселилась в Зимнем дворце, построенном и обставленном Предком Цяньлуном; отныне высочайшей принадлежало шесть залов и много садов. Рядом этот же Предок выстроил обширную библиотеку, где до сих пор хранились тридцать шесть тысяч древнейших книг, заключавших в себе мудрость всех великих ученых.

Новые чертоги императрицы при входе имели достопримечательностью огромную ширму от злых духов, на верху которой красовались девять императорских драконов, сделанных из разноцветного фарфора. Позади ширмы начинался самый большой во дворце Зал аудиенций, выходивший на широкую мраморную террасу. Дальше располагались остальные залы, и к каждому примыкал собственный двор. Одно из этих помещений Цыси превратила в свою личную тронную комнату, куда приходили советоваться принцы и министры, и только там эти вельможи опускались перед императрицей на колени. По соседству располагались ее жилые покои, а дальше — спальня, маленькая и тихая. Матрац на встроенной в стену кровати был желтого атласа, а занавески — из желтого газа, расшитые красными гранатовыми цветами, которые очень нравились высочайшей. Следующий же зал она сделала своей тайной святыней. Здесь над мраморным алтарем возвышался золотой Будда, а с ним рядом, с правой стороны — маленькая золотая Гуаньинь. С левой стояла позолоченная Лохань — путеводный дух мудрости. За храмом следовала длинная комната, где вдали от любопытных глаз и ушей, но всегда подле императрицы, ее евнухи ожидали приказаний.

В этих нынешних своих покоях Цыси окружила себя так любимой ею роскошью: столики украшала инкрустация, мягчайшие стулья и диваны покрывал алый атлас. Сюда вместе с хозяйкой переехали многочисленные часы, цветы, птицы, вышитые тюфячки для ее собачек, книги и письменная парта, ящики, в которых хранились свитки. Над алыми дверями, соединявшими комнаты, нависали золотые кровельки. А из самого уединенного двора своего дворца императрица могла выходить в парк, что так мил был сердцу Предка Цяньлуна. Здесь, под солнечными лучами, проникавшими сквозь бамбуковую листву, сидел он в старости и предавался своим грезам. Двери в этот парк имели вид полумесяца и обрамлялись искусной мраморной резьбой. Ограду расцвечивала мраморная мозаика. Под древними соснами, склонившимися от возраста к земле, вырос глубокий мох, а под высоким солнцем воздух полнился сладковатым запахом сосновых иголок. На дальнем, освещенном и теплом конце парка стоял всегда запертый павильон, ключ от которого имела только императрица. Здесь когда-то Великий Предок Цяньлун спал в своем гробу, ожидая благоприятного дня для погребения.

Цыси любила приходить в это старинное безмолвие, но гуляла здесь всегда в одиночестве. Молодая женщина чувствовала, как ее бремя давит ей на плечи все сильнее. Только сильный мог выдерживать ту жизнь, которую она себе теперь установила. Каждый день правительница поднималась в холодный и тоскливый рассветный час, ее одевали, и в своем желтом императорском паланкине она отправлялась в Зал аудиенций. Теперь, однако, Цыси появлялась там не одна. Памятуя о своем твердом намерении всегда и со всеми быть скромной и непобедимо вежливой, она приказала сестре-регентше сидеть вместе с ней за особой занавеской, которая отныне постоянно скрывала Мать императрицу.

Цыси объявила, что трон Дракона пуст и останется пустым, пока молодой император не сможет сам править страной. Однако за шелковой занавеской восседали бок о бок вдовствующие императрицы, окруженные своими фрейлинами и евнухами. А справа от пустующего трона стоял принц Гун и выслушивал принцев, министров и всех тех, кто приносил свои жалобы.

Однажды зимой жаловаться пришли губернаторы южных провинций, которых изгнал мятежник Хун, правивший теперь в городе Нанкине. Эти люди молили регентш покончить с его властью и восстановить справедливость.

Старший наместник, который долгое время правил провинцией Цзянсу, был старым толстым человеком. На верхней губе у него вились два пучка длинных серых волосков, которые смешивались с жиденькой вислой бороденкой. Он неловко опустился на колени, и холод мраморного пола пополз ему в кости сквозь подушки из конского волоса. Однако как же смел вель ожа подняться перед пустым троном и шелковой занавеской?

— Этот мятежник Хун, — провозгласил губернатор, — начал свой злодейский путь как христианин, то есть отведал иноземной религии. Он также не является настоящим китайцем: его отец был невежественным хуторянином, выходцем из племен южных горцев. Но этот Хун, чье настоящее имя Сюцюань, желал возвыситься. Он изучал науки и, наконец, явился сдавать императорский экзамен, надеясь получить губернаторскую должность. Однако экзамен сдать не смог, сделал новую попытку и снова не сдал. Три раза соискатель терпел неудачу. Но как-то в этих своих заботах он встретил одного христианина, и тот рассказал ему, как на землю сошел иностранный бог Иисус и воплотился в человеческое существо, а когда был убит врагами, то воскрес и вознесся обратно на Небо.

Удрученный своей неудачей, Хун проникся завистью к этому богу, и ему стали являться видения. А потом он объявил себя воплощением Иисуса и призвал всех подневольных и всех непослушных сынов последовать за ним, чтобы с их помощью свергнуть династию и установить новое государство, которое будет называться Небесным государством великого благоденствия, а верховным правителем станет он сам. Хун пообещал, что тогда всех богатых сделают бедными, а бедных — богатыми и что те, кто сейчас стоит высоко, падут, а те, кто низок, возвысятся. От таких обещаний последователи его множились и теперь исчисляются миллионами.

Грабежом и убийствами бунтовщик захватил немалые земли и приобрел много золота. У белых людей он накупил оружия. Ежедневно к нему присоединяются все новые и новые разбойники и головорезы, которые именуют своего предводителя не иначе, как Небесный царь. Хун имеет волшебные способности, от которых его люди впадают в бесчувствие и имеют видения. Говорят, что этот Небесный царь может вырезать солдат из бумаги, подышать на них, и они становятся людьми. Повсюду добропорядочные подданные обезумели от страха. И в самом деле, если этого дьявола не уничтожить, то вся наша страна погибнет. Однако кто смеет приблизиться к нему?.. Не имея совести, не заботясь о том, что праведно, а что нет, Хун смущает честных людей и берет над ними верх.

За желтой шелковой занавеской этот доклад слушала Мать императрица и все более распалялась от гнева. Не позволять же, чтобы какой-то негодяй разрушил государство, пока сын еще ребенок! Императорские армии должны быть преобразованы. Надо возвысить новых генералов. Она могла проявить снисхождение там, где это оказывалось уместно, но она больше не потерпит этого мятежника, а то он заглотит все царство, и тогда кто его прогонит?

В тот день, придя, как обычно, после аудиенции в личную тронную комнату Цыси, принц Гун нашел хозяйку холодной, надменной и решительной. Это была одна из многих личин императрицы. Цыси могла порой выказывать такую мягкость, что народ прозвал ее Нашей великодушной и Священной матерью и Гуаньинь Милостивого лица, и в то же время она могла быть такой же неумолимой и жестокой, как палач у плахи. В этот день принц Гун не встретил ни Великодушной матери, ни Милостивого лица, но увидел перед собой сильную и яростную правительницу, которая не собиралась прощать слабостей нерадивым министрам.

— Где тот генерал, что командует нашими императорскими армиями? — спросила она со своего трона. — Где этот Цзэн Гофэнь?

А командующий императорскими армиями Цзэн Гофэнь был выходцем из среднеюжной провинции Хунань и принадлежал к известному сельскому роду. Дед Цзэна учил его мудрости и наукам. Когда же юноша овладел обширными знаниями, то предстал на императорский экзамен и с первого раза блестяще его выдержал. Вскоре молодой человек был принят в столице и удостоился должности в правительстве. Но вот вспыхнуло восстание, и как уже опытный чиновник, Цзэн Гофэнь получил от Трона приказ отправиться на юг и восстановить там императорские армии, разбитые мятежником Хуном. Генерал обучил прекрасное войско, названное хунаньскими храбрецами, но прежде чем идти на Небесного царя, решил дать им понюхать пороху в войне против местных разбойников. К сожалению, он так долго закалял своих крестьян-ополченцев, что другие генералы совсем потеряли терпение, ибо за это время мятежник Хун отвоевал почти половину юга. Разъяренные полководцы доносили на своего медлительного соратника в столицу, и теперь высочайшая придала их жалобам силу своего приказа.

— Как смеет этот Цзэн Гофэнь, — спросила она принца Гуна, — удерживать все силы храбрецов в то время, когда каждый день мятежники отхватывают у нас на юге все новые и новые провинции? Когда мы потеряем все царство, что за польза будет от его храбрецов?

— Высочайшая, — отвечал принц Гун, — даже когда храбрецы идут в наступление, они не могут быть повсюду одновременно.

— Они должны поспевать повсюду одновременно! — воскликнула Мать императрица. — Долг предводителя — посылать их во все края, наносить удары там, где мятежники сосредоточиваются, в тех местах, в которых они замышляют напасть, и везде, где они угрожают прорвать наши ряды. Что за упрямец этот Цзэн Гофэнь, если он ведет свою войну в одиночку!

— Высочайшая, — сказал принц, — осмеливаюсь предложить стратегию. В настоящее время мы находимся с англичанами в состоянии перемирия, и они предложили нам принять услуги английского воина, который возглавит сопротивление мятежникам. Если сначала белые люди поощряли мятежника Хуна, потому что он называет себя христианином, то теперь считают его сумасшедшим, и нам следует этим воспользоваться.

Императрица обдумывала слова принца Гуна. Ее тонкие руки покоились на резных подлокотниках трона, и казалось, что это заснувшые, блистающие геммами птицы. Однако вскоре ее пальцы беспокойно забарабанили своими золотыми щитками по жесткому дереву.

— Знает ли Цзэн Гофэнь об этом предложении белых людей? — спросила она.

— Знает, — ответил принц Гун, — и напрочь его отвергает. По-моему, этот генерал так упрям, что предпочитает отдать всю страну в руки мятежников, нежели выиграть войну с помощью иностранца.

Ей вдруг начал нравиться этот Цзэн Гофэнь.

— Каковы же его доводы?

— Если мы примем помощь от англичан, То они, несомненно, запросят за нее какую-то цену.

Сиявшие драгоценностями руки сжали подлокотники.

— Правильно, правильно, — вскричала императрица. — Они потребуют ту землю, которую спасут для нас. Да, я начинаю доверять этому Цзэн Гофэню! Однако больше отсрочки не потерплю. Ему следует прекратить приготовления и начать нападать. Пусть окружит Нанкин всеми своими силами и начнет сжимать вокруг города кольцо. Если вождь Хун будет убит, то его последователи разбегутся.

— Высочайшая, — холодно возразил принц Гун. — Осмеливаюсь на свой риск сказать, что сомневаюсь, мудро ли вам советовать Цзэн Гофэню по военным вопросам.

Она метнула в него огненный взгляд:

— Я не спрашиваю вашего мнения, принц!

Голос у императрицы был мягок, но вельможа заметил, как лицо ее побелело от ярости, а все тело задрожало. Он склонил голову, сдерживая свой собственный гнев, и немедленно удалился. После ухода принца высочайшая сошла со своего трона и направилась к письменному столу, а там написала эдикт далекому генералу.

«В каком бы трудном положении вы ни находились, — написала она после приветственных слов, — пришло время применить всю вашу силу. Призовите себе в поддержку вашего младшего брата с его войсками. Призовите его из Цзянсу, чтобы он наступал на провинцию Аньхой вместе с вами. Захватите столицу этой провинции Аньцин, и пусть это будет первым шагом к овладению Нанкином. Мы знаем, что мятежники удерживают Аньцин уже девять лет и, несомненно, считают его своим домом. Вытесните их, чтобы они поняли, что значит быть изгнанными из норы. Затем вызовите генерала Пао Чао, ведущего сейчас партизанскую войну. Этот человек бесстрашен, храбр в наступлении и верен трону. Мы помним, как он ударил по мятежникам под Иочоу и Вучаном, хотя его не раз ранили. Пусть это будет ваш летучий генерал, готовый быстро выдвинуться на нужный рубеж со своими войсками, так что когда вы окружите главный город Нанкин и станете день ото дня сжимать кольцо осады, то Пао Чао можно будет отослать в тыл — в том случае если мятежники снова поднимутся позади вас в Цзянсу. Ибо ваша задача двойная: убить вождя Хуна, а пока вы идете к этой цели, то подавить любое восстание, которое может вспыхнуть вне вашего кольца. Тем временем не шлите трону донесения о ваших трудностях. Вы не имеете права на жалобы. То, что должно быть сделано — будет сделано, если не вами, то другим. Когда же мятежник Хун станет мертвецом, награда победителю окажется щедрой».

Перемежая грозные слова любезностями и похвалой, Мать императрица начертала свой эдикт и собственноручно поставила на пергаменте императорскую печать. Вызвав затем главного евнуха, она отослала указ принцу Гуну, чтобы сделать копию для архива, а подлинник отправить курьером на юг Цзэн Гофэню.

Главный евнух вернулся с нефритовым знаком. Это был ответ принца Гуна, означавший, что вельможа получил эдикт императрицы и подчинится ему. Приняв эмблему, Мать императрица улыбнулась, и под черными ресницами ее глаза засияли, подобно темным геммам.

— Сказал ли он хоть слово? — спросила Цыси.

— Великодушная, — ответил главный евнух, — принц Гун прочитал ваш эдикт строчка за строчкой, а затем сказал: «Голова у этой женщины воистину императорская».

Правительница негромко засмеялась за вышитым рукавом.

— Да?.. В самом деле?..

Главный евнух, знавший, что ей нравилось слышать лестные слова, добавил еще и от себя:

— Высочайшая, уверяю, что принц говорит правду. Так говорим мы все.*

Ань Дэхай прикоснулся кончиком языка к своим красивым губам и, ухмыльнувшись, ушел, прежде чем она успела упрекнуть его.

Все еще улыбаясь, императрица после ухода евнуха погрузилась в раздумья. Как будет зваться ее сын в своем будущем правлении? Три предателя выбрали для него имя Чи Цзун, что означало «Благоприятное счастье». Но она не хотела пустого звучания, в котором сквозил ветер. Нет, всей своей душой императрица желала стране здорового и прочного мира, основанного на единении между согласными подданными и великодушным троном. «Мир» и «великодушие»- Цыси любила, чтобы хорошие слова употреблялись ко времени и к месту, неся тогда точный смысл. Этому ее научили мастера прозы и поэзии.

После долгого размышления высочайшая нашла два слова, которые и составят императорское имя ее сына. В нем соединятся Тун, означающее «охватывать», и Чжи, то есть «мир, покой»: она выбрала мир, укорененный глубоко в душе и сердце. Получилось смело, потому что времена были тревожные, страну обступали враги. И этим выбором она объявляла собственную волю к миру, а для нее воля означала также и действие.

Народ уже верил в свою Мать императрицу. Ежедневно в Зал аудиенций прибывали люди со всей страны, а вместе с ними их большие и маленькие дела: следовало обуздать некоего чиновника, который жестоко притеснял отдаленную волость; в таком-то городе непомерно вздорожал рис, поскольку горстка людей скупила излишки прошлогоднего урожая; в конце зимы не было снега, а как по нему изнывали в эти недели пшеничные поля! — словом, требовался указ подвергнуть богов трем дням публичного укора, поручив священникам выносить эти черствые создания из их уютных храмов и показывать им сухие замерзшие нивы. И от таких малых вопросов до более значительных, какими были, к примеру, оборона побережья от вражеских кораблей или порядок ненавистной опиумной торговли — на все у Матери императрицы доставало времени и терпения.

Однако в этих заботах о стране Цыси не забывала и о своем доме, а дом она имела большой и полный домочадцев, главным из которых был наследник. За сыном высочайшая следила неусыпно, и каждый день сколько возможно он находился при ней. Мальчик бегал по Залу аудиенций или по ее личной библиотеке, в которой императрица просматривала доклады или писала свои приказания. Занимаясь работой, Цыси часто поднимала глаза, чтобы взглянуть на ребенка, или же вставала, чтобы потрогать его и увериться, что тельце сына упруго и прохладно, а кожа влажная, но не мокрая. Она рассматривала цвет его глаз, которые были черными и блестящими, с чистейшим белком; заглядывала мальчику в рот, беспокоясь, здоровы ли у него зубы, красен ли язык и приятно ли дыхание. Она вслушивалась в его голос и упивалась детским смехом. Но думала императрица при этом не только о наследнике, но и о нуждах всех. Она просматривала домашние счета, списки снеди, полученной в подношение, и той, которую пришлось купить, реестры шелков и атласов, что были получены и отправлены на склады, откуда ни один отрез ткани не брался, если к приказу не прилагалась личная печать Матери императрицы. Она хорошо знала, как воровство из дворцов расползается потом по всей стране, и поэтому каждый прислужник и служанка, каждый принц и министр чувствовали на себе холод ее испытующего взгляда.

Впрочем, и вознаграждала императрица щедро и часто.

Один из евнухов, удачно ей услуживший, был пожалован серебром, а проявившая верность служанка получила атласный жакет. Не все награды были дорогими. Насытившись за императорским столом, Цыси оглядывала своих терпеливо ожидающих фрейлин и ту, которой она сегодня благоволила, подзывала отведать любимого блюда. Таким образом положение этой дамы во дворце улучшалось, потому что все спешили услужить фаворитке Матери императрицы.

Но никто, кроме самой Цыси, даже не подозревал о тех великих наградах, которыми она замыслила одарить Жун Лу и принца Гуна. Регентша, однако, задерживала свою милость, поскольку пока не могла решить, кого из них следовало почтить первым. Жун Лу спас не только ее жизнь, но и жизнь императора. Этим воин заслуживал всего, что она пожелает ему дать. С другой стороны, принц Гун спас столицу, искусно проведя переговоры с врагом. Да, многим пришлось поступиться. Договор лег на Трон тяжелым бременем, и императрица не позволяла себе забывать, что теперь в столичных стенах жили белые люди, вместе с которыми приехали сюда их слуги и семьи. Но город не был разрушен, хотя прежде европейцы угрожали это сделать. Про Юаньминъюань императрица твердо решила забыть, однако против воли ей вспоминались тамошние парки и озера, каменные гроты и сады, феерические пагоды, как бы висящие на горных склонах, сокровищницы с данью всех четырех морей, библиотеки, книги и картины, нефриты, восхитительная мебель.

И тогда в душе своей правительница озлоблялась на принца Гуна. Почему же он не сумел как-нибудь предотвратить эту ужасную потерю?!. Нет, рассуждала императрица, пострадала не только она сама, так любившая Летний дворец, и не только одна ее страна — такое великолепие принадлежало всему миру и являлось священным сокровищем. Пусть Жун Лу получит награду первым. Он, по крайней мере, не допустил никакого разрушения. Однако даже злясь, императрица не теряла своей осмотрительности, а та подсказывала, что следует призвать принца Гуна и притвориться, будто нужен его совет.

Поэтому Цыси подождала благоприятного дня, который пришел вслед за обильным снегопадом. Боги, вняв, наконец, просьбам и призывам, а также устыдившись порицания, увидели, что поля сухие, а крестьяне голодные. И вот на города и селения был ниспослан такой обильный снег, что, прежде чем исчез последний белый сугроб, протянулись целые три недели. Под этим покрывалом поля нежно зазеленели, и когда несколько славных дней светило солнце, озимая пшеница взошла, насколько хватало глаз. Народ воздавал Матери императрице благодарность и говорил, что боги склонились перед ее властью и красотой.

Благоприятный день случился, таким образом, в конце зимы. Весна набирала силу, и солнце согревало холодную землю, от которой поднималась мягкая теплая дымка и зависала над городом. Тут Мать императрица и послала главного евнуха вызвать принца Гуна в ее личный Зал аудиенций. Вельможа не замедлил явиться и предстал перед Цыси во всем блеске своих парадных одеяний. С ног до головы он был облачен в темно-голубую парчу, поскольку двор находился в. трехлетнем трауре по случаю смерти императора. Приближаясь к трону, сановник выглядел таким важным и таким гордым, что Мать императрица почувствовала раздражение. Поклон принца показался ей слишком легковесным. В груди у Цыси все закипело тайным гневом, однако она сдержалась. Не стоило сейчас выговаривать гордецу, прежде требовалось вовлечь его в свой замысел. — Прошу вас, давайте не будем стоять и церемониться, — сказала высочайшая, и ее голос звучал чистой музыкой. — Давайте посоветуемся. Вы брат моего господина, и на вас он велел мне всегда полагаться, когда его не станет.

Услышав это приглашение, вельможа сел на правой стороне зала, и теперь императрице не понравилось, с какой готовностью принц послушался. Правда, он изобразил отказ, но лишь одним-двумя словами, а затем сел в ее присутствии.

— Я задумала, — начала императрица, — почтить наградой начальника императорской гвардии. Я не забываю, что этот воин спас мою жизнь, когда на нее покушались предатели. Его верность трону Дракона подобна горе Омей, которую никогда не поколебать и которая твердо стоит в любую бурю. Я не ценю сверх меры собственную жизнь, но умри я, и предатели захватили бы трон, а наследник никогда бы не стал императором. Награда эта — не за меня, а за моего сына императора, и в его лице за весь народ, ибо если бы предатели добились своего, Трон бы пал.

Внимая императрице, принц Гун не видел ее лица, но своим тонким слухом и своим проницательным умом он уловил скрытый смысл сказанного.

— Высочайшая, — осведомился вельможа, — о какой награде вы думаете?

Она смело ухватилась за этот вопрос. Не в ее привычках было избегать обострений.

— Со времени смерти Су Шуня должность Верховного советника свободна. Я желаю отдать ее Жун Лу.

Императрица подняла голову и посмотрела принцу в лицо. Почувствовав на себе всю силу ее взгляда, вельможа, однако, не испугался.

Это невозможно. Так он сказал, когда глаза их встретились.

Нет ничего невозможного, если я того хочу. Так сказала она, и ее глаза вспыхнули. Но принц оставался непреклонен.

— Вы знаете, что за сплетни ползут по двору. Вы знаете, как евнухи нашептывают их друг другу. И как бы я ни пытался опровергать эти россказни ради чести Трона и ради моего клана, все же я не в силах их искоренить.

Она сделала невинные глаза.

— Какие сплетни?

Принц не поверил ее удивлению. Впрочем, такая молодая женщина могла и в самом деле ни о чем не догадываться. Тем более он сказал уже столько, что оставалось лишь продолжить:

— Некоторые люди подвергают сомнению отцовство императора.

Цыси отвернулась. Ее веки затрепетали, губы задрожали, она приложила шелковый платок к губам.

— Ох, — простонала императрица, — а я-то думала, что мои враги мертвы!..

Принц возразил:

— Я сказал это ради вас самой. Я не враг.

Накатившиеся было слезы высохли от высочайшей ярости.

— Вам, принц, следовало казнить тех, кто разносит обо мне подобные мерзости! Не стоило позволять им жить и часа. А если вы не осмелились, то тогда должны были сказать мне, и я сама бы позаботилась об их казни!

Неужели ее возмущение было искренним? Принц Гун не знал и никогда не узнает. Он продолжал молчать. Цыси выпрямилась на троне.

— Я больше не прошу совета. Сегодня же, как только вы удалитесь, я объявлю Жун Лу Верховным советником. И если кто-либо осмелится поднять против него голос…

— Что вы сделаете? — спросил он. — Что, если сплетня охватит весь двор?

Она наклонилась вперед и, позабыв о вежливости, вскричала:

— Я заставлю их замолкнуть! И вам, принц, велю — молчите!

Никогда за все годы эти двое не гневались друг на друга в открытую, и сейчас они вспомнили, что должны оставаться взаимно верны.

Принц спохватился первым.

— Высочайшая, простите меня.

Он встал и почтительно поклонился. Императрица ответила нежнейшим голосом:

— Не знаю, почему я с вами так говорила, ведь именно вы научили меня всему, что я знаю. Это мне следует просить у вас прощения.

Принц немедленно возразил бы, но Цыси подняла руку, чтобы упредить его:

— Нет, ничего не говорите — пока. Потому что я давно уже собираюсь дать вам самую лучшую награду. Вы будете представлены к благородному титулу принца советника трона с полным жалованьем. А моим особым указом — то есть нашим указом обеих регентш, моей сестры-супруги и моим, — титул герцога Чин, что мой покойный господин даровал вам за вашу верность, теперь станет наследственным.

Это были величайшие почести, и от такого внезапного награждения принц Гун смутился. Он снова отвесил почтительный поклон и сказал в своей обычной мягкой и приятной манере:

— Высочайшая, я не желаю награды за то, что составляло мой долг. Сперва по отношению к старшему брату, а потом к моему императору, младшим братом которого мне случилось родиться. Теперь я прежде всего исполняю долг перед его сыном, молодым императором. Следующая моя приверженность — вам, Мать императрица, и вам обеим, двум императрицам, которые являются регентшами. Видите, как полон мой долг, и ни за какую долю его мне не причитается вознаграждения.

— …которое вы все-таки должны принять, — не унималась императрица, и так началась между ними вежливая борьба. Цыси настаивала, а принц отказывался, пока они не пришли к соглашению, устроившему обоих.

— Прошу вас по крайней мере убрать тот титул, что может наследоваться, — сказал принц Гун. — Не в нашем обычае, чтобы детям переходило то, что завоевали отцы. Предпочитаю, чтобы мои сыновья добивались своих собственных почестей.

С этим Мать императрица могла только согласиться.

— Тогда отложим вопрос до более благоприятного времени. Однако, почтеннейший принц, я тоже попрошу у вас некоторый дар.

— Он вам дается.

— Позвольте мне удочерить ка. к императорскую принцессу вашу дочь Чжун Чунь. Подарите вашей императрице это счастье, поддержите меня им, и позвольте почувствовать, что вы имеете хоть какую-то малую награду за то, что верой и правдой послужили мне в Жэхэ. Разве тогда вы сразу не откликнулись на мой зов? Я помню, что промедления допущено не было.

Теперь пришла очередь принца уступить, и он великодушно дал свое согласие. С этого дня Чжун Чунь стала императорской принцессой, и так преданно она служила своей высочайшей госпоже, что та в конце концов пожаловала ей паланкин, занавески которого имели императорский желтый цвет. Дама получила право пожизненно ездить в нем, словно она в самом деле была урожденная принцесса.

Итак, Мать императрица обдумывала свои действия. Она никогда и ничего не делала поспешно или небрежно. А замысел начинался с семени, каковым было желание или стремление. Посаженное семя могло безжизненно пролежать год, два, десять, пока не приходил час прорасти и не наступало в конце концов цветение.

Снова было лето, приятное время года, когда дули южные и восточные ветры, принося дымку и мягкий дождь и даже запах соленых морей, о которых императрица слышала, но сама никогда не видела, хотя очень любила воду в бассейнах, источниках и озерах. Постепенно за стены Запретного города закрадывалась глубокая и сонная жара середины лета, и Цыси тосковала по дворцам Юаньминъюаня, которого больше не было. Она так и не видела его руины, не видела пепелища, потому что выдержать этого не смогла бы. Однако, сказала императрица самой себе, оставались ведь еще и знаменитые Морские дворцы. Почему бы ей не устроить там место отдыха и удовольствий?

Словом, Цыси назначила день, а ее дамам и евнухам выпало сопровождать паланкин Матери императрицы — кому в своих носилках, кому верхом на лошади или в повозке, запряженной мулами, то есть каждому в соответствии с обычаем. Дорога в Морские дворцы предполагалась короткой, не более полумили, однако процессия двигалась с большой пышностью, а чтобы не вводить в соблазн всяческих злодеев, улицы были очищены от народа императорской гвардией.

Увеселительные парки трех Морских дворцов были правительнице уже хорошо знакомы, поскольку ей раньше не раз приходилось их посещать. Каждой весной она совершала жертвоприношение богу тутового дерева на Алтаре шелковичных червей, а затем, уже в Зале шелковичных червей, приносила жертву богине шелковичных червей. Иногда Цыси приезжала сюда и прогуливалась на лодке по какому-нибудь из трех здешних озер, именовавшихся морями. А зимой на озере, прозванном Северным морем, лед выравнивали горячими утюгами, и двор устраивал там катание на коньках; императрице нравилось смотреть, как умело скользят по зеркальной поверхности ярко разряженные евнухи.

Эти старинные озера имели пятивековую историю. Когда-то давно их создали императоры нурченских татар. Однако те правители и вообразить не могли, какую красоту привнесет сюда первый император китайской династии Мин. Он приказал углубить дно озер и построить мостики на маленькие островки — там поставили разрисованные и украшенные резьбой беседки, причем ни одна из них не походила на другие. С юга и с северо-востока были привезены могучие каменные глыбы, причудливо источенные водою горных потоков. Их поставили в парках, где также возвели дворцы и залы. Вокруг посадили причудливые деревья, изогнутые и скрученные; о них заботились, словно о людях, а некоторым даже дали придворные титулы, вроде герцога или принца. В зале Блеска находился огромный Будда, именовавшийся Нефритовым Буддой, хотя эта искуснейшей работы скульптура была изготовлена не из нефрита, а из белого светлого камня, доставленного из Тибета.

Любил Морские дворцы и Предок Цяньлун, который построил там библиотеку и назвал ее Сосновая гора, а три зала поименовал так: Зал хрустальных вод, Веранда омовения орхидей (а обряд этот совершался в пятый день пятого месяца лунного года) и Зал радостного снега, названный в честь одного из стихотворений поэта Ван Сичжи, который, слагая однажды зимой свои строки, испытал счастье от неожиданного снегопада. Его стихи, хотя и были вырезаны на мраморе, много веков считались утерянными, пока один простой труженик не обнаружил замечательную плиту в каких-то развалинах и не передал тогдашнему правителю Предку Цяньлуну, а тот поместил ее в подобающий зал.

Такого рода преданиями был овеян каждый уголок Морских дворцов, и Мать императрица читала об этом в книгах. Но ни одно место в этом приюте наслаждений она не любила больше, чем двухэтажный Павильон мыслей о доме, который стоял у Южного моря. Цяньлун построил его для своей фаворитки, прославившейся как Благоухающая наложница Цань Фэй, ибо пот с ее изящного тела был сладостен подобно духам. Она происходила из далекого Туркестана, где ее захватили как военный трофей и взяли от дома и от мужа. Прослышав о волшебной красоте этой кашгарской принцессы, а в особенности о мягкости ее белоснежной кожи, Цяньлун дал приказ своим генералам привезти женщину, и если придется, то силой. Красавица, однако, оставалась верна своему мужу, она ни за что не соглашалась покинуть свой дом, и за нее началась война.

Когда муж принцессы потерпел поражение и наложил на себя руки, то вдову некому было больше защищать, и ей пришлось прибыть к императору Китая. Однако она отвергала Цяньлуна, а тот, хотя и влюбился в наложницу с первого взгляда, не хотел брать ее силой, желая сполна получить удовольствие от добровольного согласия. Поэтому император построил павильон, откуда из башни принцесса могла смотреть в сторону своей утраченной родины, а сам терпеливо ждал, когда же, наконец, она сменит гнев на милость. В этом Цяньлун пошел против совета своей матери, вдовствующей императрицы, которая в ярости велела сыну отослать эту прекрасную и неприступную женщину обратно в Туркестан, так как Благоухающая наложница не позволяла правителю даже приблизиться к ней, говоря, что если он прикоснется своей ладонью к ее руке, то она убьет и себя, и его.

Одним зимним днем, когда император обязан был поклониться алтарю Небес от имени своего народа, его мать послала за Благоухающей наложницей и приказала ей либо уступить императору, либо наложить на себя руки. Принцесса выбрала самоубийство, и услышав ее ответ, вдовствующая императрица повелела отвести строптивицу в пустой зал и вручить ей шелковую веревку. Там одинокая женщина и повесилась. Верный евнух тайком отнес эту весть императору, который хоть и постился в Зале воздержания, очищая себя перед священным жертвенным обрядом, однако тут же позабыл про свой долг и поспешил во дворец. Но он прибыл слишком поздно, и любимая ушла от него навсегда. Таково было предание.

вверх^ к полной версии понравилось! в evernote


Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.

Дневник ЧАСТЬ 2: ЦЫСИ (ЧАСТЬ 6) | дочь_Царя_2 - Дневник дочь_Царя_2 | Лента друзей дочь_Царя_2 / Полная версия Добавить в друзья Страницы: раньше»