Голгофа и – голова. Какими путями арамейское голгофа, череп, – смогло добраться до далекой Руси и проникнуть в язык?

На пути – Армения и арм. «глух». Нелегко – при глухой голове («хул г’лух»). Армянская твердолобость, порой – спасительная.

Но главное – головное в русском «голова»: что она голая.

Как у новорожденного.

Лысая гора.

Кальвин, сын Голгофы-Кальварии, призванный расшевелить, взбудоражить веру (о, святой Будда!) – реабилитировать «скандальный» в глазах маловеров эпизод распятия Христа.

 

 

* * *

Эдем и – Адам.

Христос и – Кришна.

У истоков времен – родственность звучаний, преданий, племен...  

– Крест: абсцисса жизни, ордината смерти, на нем – человек, существо живое, но – не животное, кующее, как улитка источает слизь, – металл бессмертия.

 

 

* * *

Христианство: простая констатация, наблюдение, что кроме нас нет в природе признаков, ни прямых, ни косвенных, какого-либо стороннего «творчества», и что (не элементарная, правда) логика требует, чтобы в Боге себя узнал, наконец, сам – Человек.

Предвосхищение подвижниками христианства самых заключительных итогов классической философии.

Нет – и ничего не может быть, прежде чем Кто-то не назовет, не вызовет – не вызволит вещь из тьмы небытия.

(Однако – вещь и ее извечное молчаливое вещание).

 

 

* * *

– Гайдн выше.

– Кого, маэстро?

– Да, того самого... Моцарта, – с трудом выдавливает из себя кощунственную мысль фортепианный гигант.

И действительно, даже в скрипичных сонатах – верхе его камерной музыки, встречаются прорехи, пустоты, и долго эти кавернозности притупляли в моих глазах блеск моцартовского гения. Пока разительные места – превосходящие гайдновские синкопы, предвосхищающие бетховенские, как в сонате К.304, не заставили меня видеть в нем, более чем «бога» – героя музыки.

Спады, без которых не было бы и ощущения витания при взлетах. Как на лыжах (пардон за отступление!) моменты упоительного спуска искупают бесконечные стояния в очередях.

Но…

Только что слушал «Фантазию» К.475. Ни лишней ноты в этом, правда, крайне собранном произведении. Поздняя вещь – с более редкими пронзительными, и почти отсутствующими моментами простоев. Как в поздних же струнных квинтетах.

…………………

Адажио К.540 – моцартовское «болеро Равеля» – перпетуум мобиле с едва заметными вариациями. А не дал ли тут маху Кёхель – составитель каталога: вместо 540 – не какой-то ли это из шестисотых, последних? Что-то доселе неслыханное – ни у самого Моцарта, ни до и ни после него (Бах, Бетховен). Некое вторичное – сумеречное состояние, от начала до конца этого 13-минутного музыкального момента.

Никто и не отравлял... Что ни опус – из сотни-полтораста последних – лишь новый шаг – уверенный, страстный – к свершению, как Христа на кресте.

 

 

* * *

Бетховена последние слова на одре: «Ich bin ein Künstler» – «Я – художник». В чем до конца жизни он, видимо, не был до конца убежден... Легендарное сомнение – отсутствие самомнения у гениев.

 

 

* * *

Ван-Гог – и стрясшееся с ним самоубийство в самый момент начала признания критикой и публикой. Переживание «успеха», который вот-вот состоится, как смертельной угрозы главному – дару свыше, ощущаемому как некоего рода небесная беременность. Успех – это деньги, квартира, семья и – конец творчеству. Конец божественным сотрясениям, способным разрешиться таким аккордами, как «Пшеничное поле с воронами».

Неспособность, неумение совместить свою исключительность с общностью общежития.

Исключительная исключительность – исключает.

(У Бетховена – и то и другое).

 

 

* * *

Бекманн Макс (1884–1950) – спасибо франко-немецкому телеканалу «Арте», так сладко к тому же отдающему Италией. Считал себя равным, хотел равняться – Пикассо.

Поверхностность живописи, как таковой: полное собрание работ средне-плодовитого художника просматривается за час-другой. Другое дело – полные собрания сочинений писателей: Бальзак, Маркс, Толстой. Сущностная декоративность: не для иллюстрации книг и не для составления альбомов, каталогов, а для украшения стен, плафонов общественных мест и королевских покоев (со временем будут изобретены обои – более общедоступные заменители).

«Полный корпус» работ художника походит на жанр вариаций в музыке: пятьдесят лет одних и тех же вариаций на одну и ту же тему! Лишь манера меняется – до тех пор, пока художник не найдет, наконец, свою – после чего, как с верного коня, он уже с нее не сходит.

Не прогресс – в искусстве, а медленное, наоборот, вырождение, с моментами полного упадка и – Возрождения...

Беллини – и его невообразимой выразительности глаза мадонн! Последователям оставалось лишь искать выхода в древнегреческой мифологии: геркулесы, амуры, грации... Не будет после него художника – утратилась острота зрачка – способного передать жизнь, трепещущую в самом скромном человеческом взоре.    

 

 

* * *

«Петрушка» – Париж, 1912 – последнее дореволюционное проявление истого духа русского.

Жилось же когда-то на Руси!

Музыка, пляски, скоморохи – ярмарка.

Пожар революции за дверями, а пока – жизнь: кутеж, дебош, гулянье.

 

 

* * *

Как всегда русский язык чем-то да отличится от других: где Крест всюду воспринимается как некоего рода четвертование, русские в нем видят распятье!

...Давнишняя, правда, история.

 

 

* * *

Литература – вы лишились всякой другой почвы под ногами: свинец, стекающий в ноги и поддерживающий вас в стоячем положении.

Вес слов.

 

 

* * *

Досадно! Ни одной изреченной мною пронзительной, казалось бы – оригинальной мысли, которая не нашлась бы в работах, написанных до или после меня, в высказываниях журналиста СМИ, прелата церкви, политикана, случайного встречного.

У Синявского, в сборнике «Фантастический мир», все мое нахожу высказанным уже полвека назад, и не только мысли – дословные формулировки, игры слов: церковь – цирк, муки – мука, сексуальная мужская нерасторопность – к чему, помню, слегка скептически отнесся Н.Б., попав на соответствующий пассаж моего «Поцелуя» (теперь я могу быть спокоен: Синявского-то авторитет никто уже под сомнение не поставит).

 

 

* * *

Литература – это уже сам факт переложения чего-то на бумагу, исключая базарную брань: читателю сообщается спокойствие рабочего кабинета.

 

 

* * *

Писать на русском или французском – удовольствия разные, как в детстве, играя в прятки, жмурки, чижик или догонялки...

Каждой игре – свои правила, стратегия, ловкость и смекалка.

Есть игры – физические, уличные, есть домашние – умственные.

То же – с игрой на инструменте: клавишном, струнном, духовом...

………………..

Говорить складно на языке и – уметь писать: нельзя ожидать от музыканта, чтоб он так же красиво «спел» сонату, симфонию, как он ее исполняет публично на концерте. – Два разных инструмента – два разных языка.

 

 

* * *

С давних пор озадачивающий момент: почему-то русские переводы всегда были милей – читаемей – французских. Долго я это вменял  любительству французских переводчиков, халатности и алчности (или безденежности?) издателей, привлекающих к делу людей с улицы.

Но со временем подтвердилась давняя интуиция о коренной разнице языков.

Эти уж их артикли во французском!

Читать на этом выродке латыни, что взбираться в гору с костылями... с набитым книгами рюкзаком.

 

 

* * *

            Язык литературы.

            Универсальный – сверхнациональный – но подобно тому, как люди носят одежду не столько из-за стыда, как узнаваемости и различения, так язык «одевается» в разныенаряды.

Словарь литературы – общий с другими сферами общения, но особые у него: синтаксис, тропы, фигуры... иногда – ударения, не говоря о живости, свободе слова (которые, помимо литературы, встречаются разве что на самом дне общества).

 

 

* * *

Стихотворец, «поэт», рифмач перебирает камешки, – подбирает одни, отбрасывает другие – задел слов заготовлен ему наперед, материал – под рукой, на столе, в словарях – все дело в терпеливом построении вещи – некоего рода пасьянс.

Можно ли надеяться из чего-то готового создать – новое?

Потому и не получается до конца, вечно чего-то не хватает – и приходится придумывать, как Малларме в своем знаменитом сонете, птицу-небылицу – ptyx.

Не хватает, а модель «конструктора» требует; потерялась деталь – что ж, можно смастерить. Но – не воле, и не умению повинуется словесность: как намагниченные, слова должны сами рваться к нам, не ожидая вызова.

 

 

* * *

У всякого, рожденного человеком, – страсть к упорядочению вокруг себя жизни и, вместе с тем, сопротивление планам упорядочения со стороны.

А иные вскоре понимают, что не в силах будут ни сами что-либо упорядочить, ни сопротивляться упорядочению свыше – и предаются единственному доступному им способу упорядочивания: на бумаге, холсте – слов, красок, штрихов...

 

 

* * *

С удовольствием кухарю и – мысль: этим же самым, с таким же удовольствием, сей же час, заняты миллионы. А когда пишу – я один.

 

 

* * *

Непонятно наличие несовершенной формы глагола – действия, направленного на возрождение чего-либо. Можно возродить, но можно ли возрождать? «Его призвание было возрождать»... Специалист по возрождению. Восстановление предприятий на грани краха, экономик?

Но наиболее разумной формой глагола в данном случае остается все-таки страдательная – тоже непонятно почему так названная, и не только по-русски: нечто рождается (есть в этом доля активности?), и – возрождается.

 

 

* * *

Этимология имен числительных. Лишь порядковое «второй» указывает на ожидаемое значащее: – повторение, остальные числительные – лишь знаки, ни перед кем другим, кроме самих себя, не отчитывающиеся.

 

 

* * *

La valeur, ou le poids des mots – «Значение, или вес слов». Ученые дюжи до чисел – хилы до слов.

Значение слов – в их многозначности. От науки ждут результата – пушку, бомбу; от искусства – эффекта (хотя бы от залпов и взрывов этих же пушек и бомб).

 

 

* * *

Знаков препинания не было у древних, не было и «вспомогательных» – лишних слов.

Черпать из старины пример.

 

 

* * *

Сознание – отражение (диамат): не отпечаток, как это представлялось английскими сенсуалистами.

Никто из современных западных авторов и не пытался давать отпор, просто игнорировал эту застойную форму гносеологии. Одни эмигранты – Лосский, Бердяев, Франк высмеивали ее, как наивную, первобытную – ненавистную, большевистскую.

Однако есть в этом некоторая глубина: мы видим лишь то, на что изнутри реагируем. Сухой асфальт на улице мы воспринимаем – видим – как возможность выйти прогуляться, не рискуя промокнуть.

Глубина, поистине, библейская: в начале – слово, чувство, переживание – «отражение», лишь потом – таблицы, трактаты, энциклопедии...

 

 

* * *

Писатель – чужестранец в «родном» языке.

 

 

* * *

Губы льнут и – липнут к губам (анг. lips).

 

 

* * *

Впечатление, будто в какой-то решающий, переломный момент честь и совесть общества – назовем ли мы его «советским»? – на рубеже 50-60-х годов, в тупике соцреализма, ищет выхода в том, что было до него. Наиболее далекой от нив соцреализма была проза Булгакова. Откуда, сразу после публикации «Мастера и Маргариты» – явление Синявского и его «фантастического мира», с целой когортой последователей? Но суть литературы – не в манере, еще меньше в возврате к чему-то прошлому, а поистине в открытии новых земель.

Ерофеев и – алколитература, вопреки всем «занавесам» и океанам, одновременно зародившаяся и в США (Керуак): фантастическое находит в алкоголе и наркотиках материальный субстрат и синтезирует с реализмом. Человек вновь держит реванш над природой... и обществом. В который раз – после Иисуса Христа?

 

 

* * *

Парадоксальная «антилитературность» издательской профессии: публиковать количество безотносительно к качеству – бессметную букву литературы, независимо от присутствия в ней или вопиющего отсутствия – духа.

Однако ж из буквы и зарождается дух – так в религиозных школах зазубриваются строфы писаний, а лишь потом постигается, или не постигается, смысл.

 

 

* * *

«‘Девка’ была существо не только безответное, но и дешевое. Дворовым человеком до известной степени дорожили. В большинстве случаев, это был мастеровой или искусник. Ничего подобного ‘девки’ не представляли. Поэтому их плохо кормили, одевали в затрапез и мало давали спать, изнуряя почти непрерывной работой. В нашем доме их было не меньше тридцати штук <...>

И мы, дети, были свидетелями этих трагедий и глядели на них не только без ужаса, но совершенно равнодушными глазами.» («Пошехонская старина». Гл. III. «Воспитание нравственное».)

Современники диккенсовских Оливеров Твистов – господа Головлевы! Даром что «Щедриным» назвался писатель – воспитанник семьи скопидомов!

 

 

* * *

Среднечеловеческое рабство: условия жизни, где, не успев опомниться от одной, вас постигает другая (неприятность, испытание, нужда).

 

 

* * *

Люди – как разные металлы (медь, алюминий...) – обладают разной степенью сопротивления: одни отлично проводят ток, другие – горячатся, искрят, кончают тем, что плавятся. 

 

 

* * *

Конец света: представление, возникшее за тысячелетия до реальной возможности «претворения в жизнь».

Предчувствия, пророчества – платоновские опережающие «воспоминания»?

Прозрения.

 

 

* * *

Век миновал, как мгновение – мигание чьих-то циклопических век.

 

 

* * *

Мои «шестидесятые» – что шестидесятые прошлого века: дважды центральные в моей жизни.

 

 

* * *

Со временем переживать момент ухода ко сну, укладывания себя спать, как нечто рутинное, докучное.

То же – с двадцатиминутным дважды в день накрытием стола и за ним просиживанием, не считая на скорую руку принимаемого завтрака; как если бы куда-то спешили, опаздывали, не поспевали, и где было бы куда азартнее быть.

 

 

* * *

«По части» или – «что касается»:

касаемся всегда лишь поверхности вещей – физических, но и абстрактных, так что на иных языках, как на армянском, «о», «об» – это однозначно «по части»: о войне – по частивойны, о вине – по части вина (или вины), и т. д.

«По части», т. е. заведомо не во всю меру.

Рассуждаем, говорим, – не вполне сознавая, о чем говорим.

Нужна серьезная доза бессознательности – о чем-то заводить разговор, заранее зная, что не исчерпаем вопрос.

 

 

* * *

«Фильм мироздания»: ничего в действительности не происходит, все было раз и навсегда записано на пленку и лишь проигрывается.

Без зала, без кресел, без экрана.

Со зрителями – ими же, участниками.

 

 

* * *

Известное высказывание Стравинского о том, что со временем ему невозможно стало слушать музыку, не имея перед собой исполнителей, – что я тогда отнес к «профессиональной деформации» (композитор немало за свой век дирижировал).

А сегодня впервые «вижу» – на полутораметровом экране телевизора – «Море» Дебюсси, и – ни ветра, ни брызг, ни запаха соли, – ни солнца, ни качания, и ни тени волнения – одни, сидящие за пюпитрами «исполнители», дующие в трубы, движущие смычками – с безразличными, далеко от моря уносящими лицами.

 

 

* * *

Большинство т. н. «деятелей» в хорошо знакомой мне «области литературы» лишь тем и занимается, что воспроизводит детские игры в песочницах – с наборами готовых форм, без которых им не обойтись.

Формы, правда, разные: в одном наборе – звезда, круг, треугольник, кролик, бабочка, лягушка; в другом – квадрат, ромб, овал, слон, собачка, жук... Зато песок – песок-то – каждый раз новый, другой – с соседней кочки.

 

 

* * *

Иные в писательстве видят пространство, где не зазорно делиться с читателем всем тем, что им когда-либо улыбнулось в жизни. А что может быть желанней – кроме, собственно, любви, обычно плохо кончающейся, – любовных приключений?

Предлагаю новую общественную норму поведения: писатели (в первую очередь), когда им светит любовное свидание, приглашают нас – не то что «сообразить», а поделитьсяпо-братски тем, чего не купить ни за какие деньги, и что лишь может присниться во сне.

 

 

* * *

Понять самое себя – человечеству – что поднять себя за волосы – барону Мюнхгаузену.

Беспросветное лягушачье болото человечества.

 

 

* * *

Как и почему мы радуемся солнцу?

Радуюсь – от слова radius, луч.

(Женские груди бегуньи в моей «Зеленой аллее» – два лучистых радиуса, окружность которых – мужские объятия, – увы! сегодня не мои).

 

 

* * *

В одну ночь сдуло с деревьев все пожелтевшие листья в моей «Зеленой аллее».

Накрылись проекты фото в моей осенней – золотистой.

 

 

* * *

Любовь – это когда должное внимание уделяется как раз не как долг – рефлекс самозащиты и приспособленность к общежитию, – а с удовольствием.

 

 

* * *

К. надела наизнанку платьице маленькой Саре, и ушла по делам, оставив ее на попечение деда и бабки.

Хотела переодеть до ухода, да не успела.

А тут, как принцесса на горошине – чем-то все время стесненная – вертится, корчится, подтягивается... Недолго думая, приподнимаю охапкой полы юбки... Как девица, давно привыкшая давать отпор мужскому предпринимательству, – отталкивает дедовы руки: не трожь!

 

 

* * *

В начале была Дама, а – Адам из нее, как молочный зуб, прорезался своим путем – потом.

 

 

* * *

Фр. ébat не только созвучно, но и по смыслу весьма близко к известному русскому слову: любовные ébats – шалости, проказы...

«Площадка для дебатов» – по ошибке гласила табличка в парке, вскоре исправленная: но вовсе не для случки прогуливаемых собак, а лишь бегов, игр, разминки, что по ходу дела обнаруживает истый смысл половых сближений – ласковость, озорство, щекотливую «смехотворность».

Прежде чем рожать, в любви – возрождаемся.

 

 

* * *

Человек – существо, действующее исключительно в силу внутренних, если не убеждений, то побуждений, – некоторого рода плана действий.

Вот голуби: поклюют у себя под ногами, станут на одну лапку, другой почешутся за ухом, взлетят неизвестно куда, неизвестно зачем, пристанут к соседу на карнизе, снова приземлятся поклевать что-то на асфальте, взмахнут вдруг крыльями и никуда не улетят. Целиком во власти чешущегося тела и грызущего внутренности – живота. 

 

 

* * *

В балете человек больше всего походит – походкой напоминает – поведение птиц, зверей: брачные балеты.

В классическом балете балерина воочию доказывает свое превосходство над мужчиной – во всяком случае, в «Лебедином озере».

Превосходство, как единственное достойное проявление равенства.

 

 

* * *

«Белизна» и – ит. belezza, фр. bel.

Красота в русском ассоциируется с краснотой, в романских языках – с белизной?

Но и с войной, bellum, где вновь все окрашивается в цвет крови.

 

 

* * *

Смерть – волна, на которую нам в один прекрасный день удастся «сесть», как Нильсу – верхом на дикого гуся. Вознестись и – унестись.

 

 

* * *

Два старца один за другим – не считая меня – заглядевшиеся на Сусанну, вовсе не нагую и не купающуюся (февраль) – всю в зимнем с фотоаппаратом, остановившуюся что-тоснимать.

 

 

* * *

Город – это где утро возвещается не петушиным криком (пением, фр., – зовом, арм.), а гудом лифта, шумом автомобилей – по мокрым, как сегодня – ноябрьским мостовым.

А есть города (кварталы), где шум никогда не стихает, и уже никакие звуки не в состоянии возвестить о приходе дня.

 

 

* * *

Зачем так уж избегать насильственной смерти, когда видишь, с каким ужасом (скрытым, но – нескрываемым) люди переживают ее вполне естественное приближение – как если бы к ним подкрадывался неведомый зверь? Правда, иногда Она любит разыграть из себя убийцу.

 

 

* * *

Старики – уже отчасти дряхлые, волей-неволей ведущие себя как дети – засыпающие сладким сном в машине, не вызывают в нас чувства умиления: у детей вся жизнь впереди, сон содействует росту, прибавляет силы, у стариков – лишь признак спада сил и предвестник сна вечного.

 

 

* * *

Странная – настораживающая – невозможность нормального хода сновидений, их развития и уноса нас от нас самих в безостановочном водовороте: едва определившиеся очертания сразу же фиксируются в подобие таблицы с квадратиками, на которые можно разве что нажать для раскрытия, но этим все исчерпывается. И эта всеобщая заторможенность, отключение флюидов в системе сновидений, ее живых и живительных форм – будит, оставляя в беспомощном сонно-лихорадочном состоянии.

Переживается нечто среднее между жизнью и смертью: лишение «духовной жизни» сновидений положительно настраивает на конец.

(Год назад – два эпизода «снов наяву», оставшихся невыясненными и без последствий, а тут – «застой снов» во сне...)

 

 

* * *

Чем глубже истина, тем дольше путь до поверхности, где она станет наглядной, очевидной и доступной для всех.

 

 

* * *

Философия – дисциплина, предмета которой не преподаст вам ни профессор, ни учебник – практика, ведущая к самопознанию себя, как единственного Бога: вместе – смертного и бессмертного.

Сидеть на унитазе и не забывать, что ты – Бог!

 

 

* * *

«Критон, нужно принести петуха в жертву Асклепию» – последние слова Сократа.

«Совершилось», – как бы в эхо вторит ему Христос на кресте.

Желанная пришла, наконец, – исцелительница, показала райский лик свой, улыбнулась.

 

 

* * *

Почему религии сторонятся – страшатся Смеха?

Смех – победа над страхом – «коммерческим фондом» религий.

С ухмылкой выйти Курносой навстречу!

Без секундантов, без святых отцов.

…………………..

Сколько (до сих пор еще) ни читаю – сколько ни пытаюсь читать Библию из чистого любопытства – не помню, чтобы в ней когда-либо описывались здоровые – задорные,смешные сцены, а в Коране – подавно.

Когда в Библии упоминается смех, то это либо ирония, либо насмешка, но никогда не веселье. Невеселые были времена. Не до веселий было.

А есть истинная культура (если не культ), во многом спасительная – шуток и проказ у народов, населяющих земной шар еще до появления недавних религий. Сегодня техника кино позволяет выявить зачатки ее у животных: две сестрицы-львицы и три-четыре не годовалых детеныша («совершеннолетие» у львов – в два года) рыщут по саванне в поисках добычи, избегая встреч с самцами, норовящими умертвить питомцев для сближения с самками.

Мать весьма всерьез возлагает на себя роль главы, не дает себя отвлекать играми, ласками детей-шалунов: бдительность в саванне может быть лишь постоянной. Что навевает некоторое уныние на других членов группы, – и вот сестричка решает выкинуть шутку: скрывается под ветром за бугорком в шагах двух от старшины, детвора тут же смекает смысл маневра и тоже прячется. Обеспокоенная минутой невнимания, львица встает на ноги и, хоп – выскакивает из укрытия сестра-проказница и из кустов – малыши.

Не слышно ничего, похожего на смех, но шутка удалась, и мир познал минуту беззаботности.

 

31 авг. 2012 – 18 марта 2013