КРЕЩЕНИЕ

Аккурат накануне Крещения случилось нынче несколько не сильно морозных дней. «Прям весна, – говорит Митрич, щурясь на белое зимнее солнце. – Но на Крещение, видать, ударить, как всегда. Прижмёть ишо».
– Отмечать то будете Крещение? – спрашиваю деда.
– А как же! Как всегда: воду поставим, чтобы осветилась, соль, крестики поставим на дверях, окнах, ну, и по чарочке примем с Нюркой. Што нам старикам ишо надоть?
– А мне приходилось и без чарочки праздники отмечать.
– Как так, без чарочки? Мы даже на фронте находили! – говорит Митрич.
– Сейчас расскажу – как.
В 70-х годах забросила меня военная судьба в Монголии в глухое место. Ветерок с песочком, как наждачкой по лицу. Подошвы сапог по песку за три месяца протирались. Куда ни глянь – голая степь. А посреди всей этой красоты – маленький советский военный гарнизон: кирпичный штаб, несколько щитовых казарм для солдат, пара таких же бараков для офицеров и их семей, столовая, баня, клуб и ремонтные цеха в больших палатках. Рядом огромные склады, которые мы и охраняли. В довершение ко всему начальник гарнизона – командир батальона, суровый подполковник ещё до знаменитой горбачёвской борьбы с алкоголизмом ввёл в своём гарнизоне сухой закон. В маленьком военторговском магазинчике запретил продавать любые алкогольные напитки, даже пиво.
– Энто как же, запретил? – недоумевает Митрич.
– А вот так! Своей властью. Он же там был и Бог, и царь, и воинский начальник.
– А праздники как же отмечали? Новый год, к примеру, или пасху?
– Порядок был такой. Накануне праздников составляли список офицеров, в котором каждый писал, сколько и каких бутылок спиртных напитков ему требуется для того, чтобы отметить праздник. Это только перед государственными праздниками, про церковные и разговору не было. Например, капитан Иванов: водка – 1 бутылка, шампанское – 1 бутылка, вино сухое – 2 бутылки; старший лейтенант Петров: водка – 2 бутылки, вино – 1 бутылка, пиво – 4 бутылки, и так все остальные. Список попадал к замполиту, который, прежде чем отдать на утверждение комбату, тщательно его просматривал и редактировал примерно так: так, Иванов, нормально, Петров… Петров на прошлое 1 мая перепил и громко песни орал, хватил одной бутылки водки, одну вычёркиваем. Ну, и так весь список. Комбат список утверждал. Потом выделял продавщице грузовик-фургон, прапорщика со списком и деньгами и солдата-грузчика. И они ехали за сотню километров на базу, где согласно списку всё покупали и привозили в гарнизон. За сутки до праздника и не раньше того офицеры спиртное в магазине выкупали.
– Ловко придумал комбат! Ну, паря, беда, – сокрушается дед.
– Были, конечно, умельцы. Гнали втихаря «табуретовку» из томатной пасты, которую на паёк давали. Но если попался – всё! На первый раз – выговор или служебное несоответствие, в зависимости от объёма выгнанного напитка, во второй раз – двадцать четыре часа и – шагай в Советский Союз!
– Лихо!
– Ну, а мы, присланные охранять склады и нести всю гарнизонную службу, в штат батальона не входили, поэтому в список не попадали. И вот, помню, подходит Крещение. Пришлось оно в тот раз на субботу. Сидим, думаем, что делать? Как праздник отмечать?
Мой старший товарищ, капитан, командир роты, сказал нам: «Ну, что, молодёжь, что бы вы без меня делали! Будем готовить свой напиток!»
Дело было утром. На вечер был назначен фильм в клубе, а после него – танцы. Знаю, что для браги надо хотя бы неделю, а у нас всего несколько часов. Как он напиток будет готовить? «Стиральная машина есть?» – спросил капитан у продавщицы, которая жила в нашем бараке. «Есть, а что?» Капитан скомандовал нам: «Несите!» Пока мы ещё с одним лейтенантом тащили в общую кухню стиральную машинку, капитан смотался куда-то и принёс солдатскую кружку дрожжей и четыре пачки быстрорастворимого сахара в кубиках. Помнишь, Митрич, такой раньше продавался? Капитан скомандовал: «Кипятите воду. Ведра два». Промучались мы часа полтора, ничего не получается – напряжение маленькое, и вода только нагрелась. Капитан махнул рукой: «Выливай, не отравимся». Вылили мы воду в машинку, высыпали в неё сахар, дрожжи. Капитан добавил туда грамм 200 конфет, «подушечки» назывались (капитан пояснил: «Для вкуса»), включил режим стирки, закрыл крышку и сказал: «Пока напиток готовится, предлагаю партию в преферанс». Сели играть прямо на машинке. Машинка крутит, останавливается, капитан её опять включает. И так целый час. Через час даём машинке отдохнуть минут 15. Поиграли два часа. Капитан командует: «Пробуем». Солдатской кружкой зачерпнул из машинки сквозь пену, сделал несколько глотков и задумчиво сказал: «Не созрела». Крутим дальше и продолжаем играть в том же режиме. Часа через четыре капитан в очередной раз сделал пробу и сказал: «Норма». А чем пить? Питались мы в солдатской столовой, и своей посуды у нас не было. Продавщица принесла банки. Литровые – для мужчин, поллитровые – для женщин.
– Ну и ну, для дам, значит, – крякает Митрич.
– Ну! Приняли мы по «бокалу» напитка. А – ничего! И в клуб. Посмотрели фильм, вернулись в барак, приняли ещё по «бокалу» и – на танцы. В общем, отметили Крещение…
– Эх, вы, грешники, креста на вас нет, – ворчит баба Нюра. А Митрич смеётся:
– Да, голь на выдумки хитра! – и закуривает свою любимую «Приму».
Дед не шибко любит войну вспоминать, а тут вдруг начал рассказывать:
– А у нас на фронте таких машинок не было. Сто грамм фронтовых давали нам. Но в 42-м в мае Сталин запретил в действующей армии ежедневно всем давать водку, а только военнослужащим передовой линии, которые ведут наступательные операции. Приказ нам читали, в котором было сказано, что водку давать только «имеющим успехи в боевых действиях против немецких захватчиков». Но в основном давали заместо водки спирт, как щас помню, норма – 43 грамма. Водой разбавляли.
В начале 44-го мы шли по Западной Украине. Январь. Крещение на носу. У нас в батарее был ездовым дед, верующий такой, всё нас молодых просвещал по поводу разных праздников церковных. Крестик носил. Да и какой дед! Лет сорок ему было тогда, а для нас желторотых он дедом казался.
В обчем, встали мы на постой в одном селе. Смотрим, хозяева как-то косятся на нас, недовольны. Особенно хозяйка, молодая такая дородная тётка, лет тридцати. Швырнула на стол лагун кислы да чашку буды. На улице холод собачий, а они даже дров не дали на печку. Спрашиваю я её: «Ты што же, не рада, што мы пришли?» А она: «Так вы же теперя моего чоловика, мужа, значит, заберёте на войну». Я засердился и говорю: «Так твой мужик возле твоей юбки и так уж с сорок первого года сидит, пушай и он повоюет!» Она в крик: «Так ево же там убить могут!». «Конечно, могут. Кажный день кого-нибудь убивают. На то она и война». «Ну, вот! А вы мене ишо пытаете, што же это я вам не рада! Чёрт вам рад!».
Ах, ты стерва, думаю, бухарка такая. Щас я тебя поучу, и мужика твоего хитромудрого тоже. Но тут сержант наш, командир орудия, меня опередил. А он у нас был совсем молоденький, ишо моложе меня. Но уже Герой! За форсирование Днепра. Допреж расскажу тебе, как он сам нам рассказывал.
В 41-м ему только 15 годов стукнуло. Ну и остался он на оккупированной территории. А как мы погнали немца на запад, начали мобилизовывать в армию всех таких вот оставшихся. Ну, после проверки, конечно. Вот его и призвали. А тут через неделю, не больше, форсирование Днепра. Его средь прочих прямо с маршевого батальона сразу в стрелковую роту и – на передок. А оне все необстрелянные, ничо не умеют. Ишо друг с другом даже познакомиться не успели, не то што притереться в бою. Приказ объявляют: завтра – наступление! Кто первым Днепр форсирует, того сразу к Герою представят. Наутро команда: «За Родину, за Сталина, вперёд! Даёшь Днепр!» А на чём плыть? Кто на чём. Кто на плоту, кто на бревне, кто на бочке, кто вещмешок соломой набил… Немцы с высокого берега бьют – ад кромешный! Испугался наш пацанёнок и со своим дружком спрятался в зарослях на нашем берегу. Сидят как мыши, не дышат. Тут на берег вылетает несколько «Виллисов», энто такие машины для командиров, наподобие наших «козликов», тока американские, по ленд-лизу мы их получали. Ты, паря, должон знать. Выходить большой генерал со свитой, смотрить в биноклю, как форсирование идёть. Охрана, понятно, берег прочёсывает на всякий случай. И выводят энтих сусликов из кустов. Подводят к генералу. Тот грозно спрашивает: «Кто такие? Почему здесь сидите? Струсили, мать вашу!..» Наш сержант потом нам рассказывал: «Ну, думаю, всё! Расстреляют щас за трусость…» Уже и с жизнью простился. А товарищ евошный – голован, не растерялся и говорит: «Да мы, товарищ генерал, с того берега вернулись. Командир роты послал за боеприпасами». Генерал и говорит своим: «Вот, смотрите, герои какие! Ну-ка, запишите фамилии энтих молодцов для представления к званию Героев!» Наливают имя по сто грамм спирту, дают по ящику патронов и посылают на тот берег. Ну, куды им деваться? Взяли оне энти патроны, схватились за какие-то брёвна и – на тот берег. Как переправились, наш сержант не помнил. Притащили патроны в роту. А от роты уже – всего ничего; было 180 человек, осталось человек 40. Ротный кричит лихоматом: «Где были, вашу мать! Расстреляю!» И за пистолет. А они ему: «Дак за патронами вы нас посылали, товарищ командир!». Он их тогда обнимать: «Ну, сынки, вовремя приспели, боеприпасы на исходе». Он ведь и сам ишо не успел всех своих солдат узнать. Не помнит, были оне на плацдарме или нет, энтих он за боеприпасами посылал или не энтих. Главное, с патронами подоспели. Ну, и продержались оне на пятачке до подхода подкреплений. А через пару месяцев нашему сержанту и его другу по звезде Героев дали. Вот такое у нашего сержанта было крещение. Боевое. Скажешь, не за что Героя дали? Может оно и так. Только ему потом столько досталось, что и на две Звезды потянет. Отработал он энту свою Звезду по полной…
– А дальше то что было там, в селе? – спрашиваю Митрича.
– Дальше? А, да, дальше вот што. Смотрю, сержант наш желваками заиграл, побелел весь. А у нас как три дня назад командира батареи убило. Молодого такого лейтенантика, только после училища. И повоевать то толком не успел. Сержант и командует энтой молодухе: «Выходь на улицу!» Мужик ейный, жирномясый такой, зашебаршился было, так он его прикладом уложил на пол. Вывел сержант энту бабу из хаты за бурунник и изобразил расстрел. Всё чин по чину: именем Союза Советских Социалистических Республик, за предательство, пособничество врагу и прочее такую то такую то приговорить к высшей мере... И дал очередь ей поверх головы. Хозяин тут же дрова нашёл, печку затопил. Баба евошная на стол давай метать сало, картошку, огурцы солёные, ещё штой-то. Четверть самогону выставила…
А на следующий день послали меня в штаб бригады. Получили мы приказ: мобилизовать в свои части всех военнообязанных. Захожу, а молодая хозяйка хаты, в которой разместился штаб, со злорадством говорит: «Що, тыпэр усих мобилизуетэ, а то усю вийну просидилы билля своих жинок. Тильки одын мий воюе из всего сэла». Наши комбаты и ротные ходили по дворам и призывали под Боевой Знамя всех, кто остался дома, и тех, кто успели подрасти за два года оккупации. Когда они вырыли окопы своими же лопатами, вручили им оружие. Некоторые ишо по месяцу и боле оставались в своих кожухах или жупанах, свитках, треухах и в энтих… как оне называли, щас вспомню… «взуттях». Вот так. Сержанта нашего потом ранило, и разошлись у нас с им боевые дороги. Помню только, хохол он был, родом из Харькова. А звали Иваном… Вот так отметили мы Крещение православное.
Покурили, помолчали. И Митрич задумчиво сказал:
– Сейчас то энтого добра, хоть залейся. Да вот только хорошо ли энто, не знаю. Может и прав был тот твой комбат? А? Может, и перебарщивал малость, но всё-таки… Наверное, лучче бы было – пили бы меньше. А то ведь всю Россию скоро пропьём!