У НАС ЕСТЬ ЛЮБОВЬ!

Ровно перед Новым годом попросил меня Митрич купить корм для кур. Привёз я мешок зерна, разгрузили, занесли в стайку.
Митрич смотрит, как куры весело кудахчут, набросившись на зерно, и говорит:
– Люблю я энто дело. Живность люблю всякую, ухаживать за ей люблю. Сейчас, конешно, тяжело стало, да и корм шибко дорогой нынче. А раньше-то мы с Нюркой завсегда скотину держали, корову, чушек. Даже как-то козы были. А сейчас только куры. Однако всё – забота, занятие какое. Ну, пошли в избу. Чайку попьём, погреемся.
За чаем спрашиваю деда:
– Митрич. Вот ты всё говоришь «люблю, люблю». А вот что это такое – любовь?
– Ну, ты, паря, и загадки загадываешь! Кто ж знает об энтим? Любовь – энто как домовой. Про её все говорят, все её знают, но никто её не видал! А любовь она и есть любовь. Она или есть или её нет. Вот у тебя же дети есть? Есть. Ты их любишь? Любишь. Ну, вот, оно и есть.
– Да я не про то. Я – про любовь. Ну, понимаешь, которая между мужчиной и женщиной.
– Ну, – недовольно буркнул Митрич. – И што?
Вижу, недоволен почему-то старик таким разговором. И я начал издалека.
– Помнишь, – говорю, – Митрич, перестройка началась, ускорение, гласность?
– Помню, не к ночи вспоминать, – чертыхается дед. – А к чему энто ты?
– А помнишь, тогда начались по телевизору телемосты Советский Союз-Америка? Так вот, с тех пор американцы и наши демократы-либералы потешаются над нами. Мол, в Советском Союзе секса нет!
– Энто любви, што ли нет?
– Нет. Секс – это когда просто спят вместе, без любви.
– А-а-а… А как же энто так? Без любви?
– Ну, бывает так. Особенно сейчас. Сегодня любовь начинается с того, что раньше её венчало. А раньше было наоборот. Да и что я тебе это говорю – сам знаешь!
– И што дальше?
– Ну, так вот. Показывали этот самый телемост. Шёл разговор между нашими и американскими женщинами. Страсти накалялись. И после нескольких вопросов одна американка показала пальцем на нашу женщину, как потом выяснилось, Людмилу Иванову, и как закричит: «Вы должны перестать посылать своих детей на эту войну!..» Помнишь, Митрич, тогда мы в Афганистане воевали? А американцы всё обвиняли нас, что мы, мол, оккупанты, захватчики, агрессоры…
– Ну, – нетерпеливо подтверждает Митрич.
– Вот эта американка и продолжать кричать, зло так кричать и даже требовать: «В связи с этим вы не должны рожать детей! Перестаньте заниматься сексом со своими мужчинами!» Наши женщины малость опешили, а Людмила Иванова не растерялась и рубанула в ответ: «Когда шла война во Вьетнаме, у вас рождалось в два раза больше мальчиков, и вы же спали со своими мужьями!» И дальше была как раз та самая знаменитая фраза: «К тому же у нас в Советском Союзе секса нет!..» И все захохотали, и хохочут до сих пор, вспоминая эту фразу к месту и не к месту. Какие, мол, русские-советские, тупые, дремучие, у них даже секса нет.
– Ну, и што? К чему ты энто всё?
– А то! Вёл этот телемост с нашей стороны Познер. И всё было не так.
– Энто который кажное воскресенье с кем-то разговаривает? Не ндравится он мне. Скользкий какой-то, не наш…
– Мне тоже. Но дело не в этом. Этот самый Познер тогда объявил, что телемост идёт в прямом эфире. На самом деле врал – это была запись, и при монтаже Познер её отредактировал, обрезал. Ведь Людмила Иванова на самом деле сказала так: «У нас в стране секса нет, у нас есть любовь!» А это имеет совсем другой смысл.
– Молодец, баба! – говорит Митрич. – Правильно сказала. Утёрла нос энтой американке.
– Утёрла то утёрла, а никто об этом до сих пор не знает. Все помнят только то, как это показал Познер.
– Так он же шулер! – возмущённо говорит Митрич. – Подтасовщик. Зачем же он энто сделал? Што ж не скажут, как энто было на самом деле?
– Да вот, не говорят что-то. Кому то это надо. Да и времени много прошло с тех пор. Но миф познеровский живёт.
– Правильно энта Людмила Иванова сказала. У нас есть любовь!
– Так вот я тебя и спрашиваю, что это такое – любовь?
– Ну и хитёр ты, паря, вот ведь как подкатил! Целую историю рассказал. Ты лучче про то Нюрку вон спроси.
– Так я ж тебя спрашиваю!
– А што – меня? Мы вот с Нюркой не любились. Сошлись и всё. Вот и живём щитай уж… Митрич задумался и крикнул в дверь горницы: «Нюрка, сколь уж мы с тобой живём то?».
– Ишь ты, старый, как заговорил! Сошлись и всё! – возмущается баба Нюра. – А забыл, как ты ко мне женихаться ходил?
– Энто штож ты сочиняешь? – сердится Митрич. – Женихаться! Придумает тоже. – И сразу засуетился, засобирался. – Пойду-ка принесу дровишек, а то печка совсем прогорела. – И хлопнул дверью во двор.
– Ох-ох, смотрите, застеснялся мужик! – смеётся баба Нюра вслед. – Цельных два или три года ходил ко мне, – продолжает баба Нюра. – А я – ни в какую. Ну, не глянулся он мне. И што он, Володя, удумал? Как, значит, ко мне подкатиться половчей.
У меня тогда была уже дочка, старшая, от первого мужика. Разошлися мы, пить стал сильно. А вскорости и помер. А Танче уж года три-четыре было. Так энтот вот жених, – кивнула баба Нюра на дверь, закрывшуюся за Митричем, – повадился её с детсада забирать, мне, значит, помогать. И кажный день то конфетку ей несёть, то шарик какой, то свистульку сделаеть. И так приучил девчонку, привязалася она к ему. И давай она мене просить: давай возьмём дядю к себе жить. Он хороший, добрый. Ну, подумала я, подумала и решилась. Чо же одной то куковать, да и дочь без отца растёть. Правда, тогда у ево глаза были красивые, голубые-голубые. Это щас выцвели. Вот за их я его и полюбила, – улыбается баба Нюра.
Митрич заходит с охапкой дров, слышит последние слова бабы Нюры и говорит:
– Точно! Любовь начинается с глаз, глазами влюбляются.
– Да, – соглашается баба Нюра. – В переглядышки раньше играли. Это когда переглядываются, любуются друг другом. В молодости то, помню, не было лучше игры, как в переглядышки. Вечером, бывало, парни с девками в деревне соберутся, гармошка, конечно. И давай танцевать да частушки петь. Знаш, как любовные частушки назывались? Охи – во как! Вот тогда и переглядышки были. И так – до зари утренней. А там – в поле, работать. И как не уставали? Щас, конешно, какие переглядышки. Раньше всю жизнь жили, работали, детей ростили… А щас? Энто не любовь щас, а кадриль какая-то: то сходятся, то расходятся…
– А всё почему? – спрашивает Митрич. И сам отвечает:
– Мужиков щас настоящих нету, да и бабы каки-то не такие. Мужик, он какой должон быть? Вот скажи, паря, какой у ево карахтер быть должен в главном?
– Ну, сразу и не скажешь, – говорю
– Тогда слушай сюда. Первое, – Митрич загибает пальцы, – мужик должон быть надёжным, второе – умным, третье – сильным. А баба? Верная, добрая, и, конечно, бравая.
– Красивая, что ли?
– Может и так, но необязательно. Но привлекать, влечь должна она мужика. А верная и добрая – значит, согласная с мужем, с тобой. Ведь не зря говорят: совет да любовь. Вот! Совет на первом месте! Вот, к примеру, раньше любовницу знаш как звали? Пониматка. Во как! Это, я думаю, верно от того, што понимала она мужика, што он хочет, завлекала. В обчем, главное, чтобы люди понимали друг друга. А любовника звали нагрудник… Вот еслиф такие мужик да баба, как я тебе говорил, сойдутся, вот энто будет настоящая любовь!
Митрич закурил и продолжил:
– А што, быват, она кричит да ругается, так энто она не по злобе, а так – недовольная чем, значит. Выпимший, к примеру, я пришёл. А кому пондравится? Но злую бабу сразу бросай! Всё одно жизни с ей не будет никакой. В народе то как говорят: злую или злого любить – себя губить. Про злого ишо говорят – остудный, значит, постылый, немилый. А ишо недобрый, злой и вредный. А всякие специяльные заговоры, какие могли навлечь размолвку, ссору, то есть остуду, звали остудные слова. Это которыми уничтожали любовь, отсушивали от кого. Я так думаю, што остудный, энто, однако, студёный, стылый, холодный. Постылый означало нелюбовь. А любовь? А любовь – жар, огонь! У нас в деревне пели: «Не страдайте девки жаром, пропадёт любовь задаром!».
И дальше Митрич меня сильно удивил. Пошёл зачем-то в горницу, пошуршал там чем-то и принёс старую затрёпанную книжку. Потом медленно надел очки с перевязанной изолентой дужкой, долго листал, слюнявя пальцы, искал что-то, нашёл, довольно крякнул и медленно с паузами прочитал: «В древнерусском браке не пары подбирались по готовым чувствам и характерам, а характеры и чувства вырабатывались по подобранным парам». – Энто так сказал Ключевский, историк наш знаменитый, – пояснил Митрич и продолжил: «Жена добра и страдолюбива и молчалива – венец есть мужу своему… И увидит муж, что непорядливо у жены… И за ослушание… снять рубашку и плетию вежливенько бити, за руки держа, по вине смотря, да, побив и примолвити…», что означает по древнерусски: приласкать, приголубить».
– Понял? – торжественно спросил Митрич.
Я взял книгу и на обложке прочитал истёршуюся чуть видную надпись «Домострой».
Помолчали.
– А вот я тебе такой случай расскажу, – продолжает разговор Митрич. – Суворов, знаешь, как женил? В походе как-то зашёл в одно село на постой. Смотрит, много неженатых. Говорит: «Кто же будет солдат для России рожать? Так нас любой супостат в полон возьмёт». И приказал собрать к церкви всех парней да девок. Построили их в две шеренги по росту, разбили по парам, а поп их быстро окрутил. А оне вышли из церкви и все перепутались. Што делать? Выход опять нашёл Суворов: приказал всех построить по росту. Так и разобрались… А кстати, говорят, тогда пост был вроде. Но целовать в уста – нет поста! – смеётся Митрич. – Когда жених с невестой целовались, так и говорили: они делают любовь.
Митрич подымил своей «Примой» и как всегда подвёл свой итог нашему разговору.
– Вот, паря, слушай сюда. Я так разумею. Всей нашей жизнью управляет закон. Так?
– Ну, допустим.
– А што главнее закона?
– Думаю что главнее закона – правда!
– Молодца! Правильно! А што выше правды?
– Ну, Митрич, ты и даёшь! Загадки загадываешь.
– Ничо энто не загадки! Думай! Выше правды есть справедливость! А што выше справедливости?
– Ну…
– Выше справедливости сердоболие, сочувствие, когда ты готов делать добро всякому. А в народе ишо говорят – жалостливость. Так?
– Всё это называется одним словом – милосердие.
– Вот-вот, милосердие. А выше милосердия што? Любовь! Вот так, паря. Любовь на свете главнее, выше всего. А у нас она есть!