Это цитата сообщения lora-46 Оригинальное сообщение
История | мода и литература /
Болезненный эскапизм и леопардовые леггинсы, низкопробная чувственность и складки жира в красном шелке, пасторальный гротеск и накладные ногти, искусственные полуметровые ресницы и… Продолжать можно бесконечно, потому что всё это – химеры магического мира фантазий, рожденные в соитии с реальностью, чудовищная производная – гомункул, созданный в лаборатории человеческих страстей и чаяний.
В 1805 году Вальтер Скотт придумал и использовал слово glamour (а еще freelancer, но об этом не здесь) в своей поэме «Песнь последнего менестреля»
(«The Lay of the Last Minstrel»), которая стала фантастически популярной, и популярность эта повлекла за собой необратимые последствия – в Шотландию неистово нахлынули туристы со всех сторон света. Слово это обозначало таинственную силу, которая превращала людей и места в волшебные, великолепные и притягательные объекты – приукрашенные проекции самих себя.
It had much of glamour might
Could make a lady seem a knight
The cobwebs on a dungeon wall
Seem tapestry in lordly hall
A nut-shell seem a gilded barge,
A sheeling (a shepherd’s hut) seem a palace large,
And youth seem age, and age seem youth,
All was delusion, nought was truth.
Уродец принялся читать,
Как деве вид мужской придать,
Как из тюремной паутины
Соткать шпалеры для гостиной,
Скорлупку сделать кораблём,
Лачугу пастуха – дворцом.
Тому, кто стар, дать юность и напротив снова,
И всё ценой заклятья злого…
К тому времени во Франции уже творилось неладное — свобода, равенство, смута, а точнее — революция, которая раз и навсегда разрушила прежнее устройство четких социальных структур, и что особенно важно в исследовании темы роскоши и гламура, — подвинуло класс аристократии перед набирающим влияние изголодавшимся будущим средним классом, который поначалу неистово противопоставлял себя противным и разбалованным аристократам, и тем не менее, устройство которого стало непосредственной средой формирования канонов новой роскоши.
Стоит также отметить, что для представителей класса аристократии роскошь не была усилием или предметом вожделения, а являлась вполне естественной составляющей их образа жизни.
Великолепие знати не было направлено на то, чтобы вызвать зависть у обычных людей, имело смысл исключительно в кругах самой знати, и было призвано скорее для установления непреодолимой дистанции между простым народом и королевским двором. Вся роскошь была четко регламентирована в протоколах и сводах.
Но среди всей этой монархии выделяется роскошный и напыщенный двор Медичи во Флоренции, великолепие которого должно было скрыть буржуазное происхождение рода – то есть, по сути представляло собой ритуал создания впечатления. Предательство на горизонте, ведь основной составляющей гламура можно назвать создание видимости с целью произвести определённое впечатление, в том числе и вызывать зависть.
Мария-Антуанетта, которая подсознательно смешала дивный коктейль из исключительности и доступности. Например, пригласив к себе портниху-простолюдинку Розу Бертен, королева спровоцировала целый скандал, потому что немыслимо было преодолевать пропасть между знатью и низшими сословиями.
Однако Королева, появляющаяся в окружении свиты и сияния бриллиантов, играющих на солнце, словно богиня, окруженная нимфами (как писала биограф Антония Фрейзер) любила пасторальные мотивы и соломенные шляпки и плевать хотела на всякие условности, в чем улавливается один из наиболее значимых моментов рождения гламура, каким мы его знаем – контраст роскоши и простоты (который перерастёт в контраст великолепия и безвкусицы).
Антуанетта уже не была той величавой, холодной красоты королевой, какими были правительницы до нового времени – она была чувственной, соблазнительной, очаровательной и ей это до головокружения нравилось. Всячески подчеркивать свою притягательность и всем нравиться — мастерство, которым Мария-Антуанетта владела в совершенстве.
Королева окружала себя бесконечными развлечениями и феериями, а также людьми разного сорта – от герцогини Девонширской до актрисы, писательницы и куртизанки Мэри Робинсон, которая, к слову, заправляла тем временем модными волнениями в Лондоне. А парикмахер месье Леонар вообще был чуть ли не личными психологом. Однако весь блеск и кураж были лишь следствием поверхностного нрава королевы и её увлеченности всем новым и интересным, по сути – легкомысленной игрой.
Противоречия составляли весь образ Марии-Антуанетты – жизнь между пасторальным дворцом Трианон и роскошным Версалем, между строгим протоколом королевского двора и любовью к театральности и декоративности…Олицетворение старого монархического порядка – Мария-Антуанетта, тем не менее, имела прямые отношения с «коммерческими стилями города», что тесно связало её образ с социальной и культурной почвой, на которой и вырос впоследствии гламур.
Правда уже очень скоро, под неумолимым давлением народных волнений система абсолютистского общества, в котором «монархию поддерживала особая система образов» Расточительный, роскошный и чрезмерный уклад жизни отныне (но недолго) считался неприемлемым и всё теперь было очень строго и высокоморально. Люди хотели «жить по-новому», правда совсем скоро стало ясно, что это так не работает.
Ослабевшая аристократия всё еще имела влияние в обществе, а особенно в сферах культуры и искусства, потому что несла в себе яркий и выразительный опыт гедонистического образа жизни, о котором все могли только мечтать, включающего в себя все виды чувственных наслаждений, к которым относились мода, изобразительное и театральное искусство и т.д. Приходящие к власти и неизбежному богатству новые люди негласно ориентировались именно на аристократию, потому что на кого же еще. Являя собой воплощение величия, великолепия и изысканности, правители всех времён устанавливали естественную традицию соответствия роскошной жизни последующих представителей власти и создавали благоприятную среду для развития жгучей зависти у простого населения.
С наступлением Нового времени тем, кому блеск и великолепие не передавались по наследству, но представилась возможность завоевать власть, предстояло синтезировать его из приобретённых богатства и славы. Несмотря на различие базовых систем ценностей, буржуа продолжали завидовать аристократическому образу жизни. И если монархические нравы и морали не прельщали новых людей, то материальное проявление статуса волновало и интересовало с неизменной силой. И по сути своей, гламур – это то, что получилось, когда внешний блеск знати подвергся трансформации в инструмент социального и экономического превосходства представителей третьего класса и потому исключительность из абсолютной превратилась в относительную.
И как-то посреди всего этого (понятно, как) возникла еще одна противоречивая, и в меру своей противоречивости притягательная фигура – Наполеон Бонапарт. Будущий император Франции буквально сочетал в своей фигуре старое и новое, умело перекраивая уже имеющиеся установки и принципы под новые революционные устремления.
Личность Наполеона завораживала общество – умение эффективно сочетать противоположности в своих стратегиях реорганизации власти сделало его одной из главных фигур своего времени, кумиром, хоть это и не очень вписывалось в новые тенденции всеобщей нелюбви к монархическому образу управления государством.
Многие в восхождении Наполеона тут же узрели предательство и восстановление былого королевского беспредела, но стоит отметить, что несмотря на общее сходство, стиль и ритуалы империи Наполеона глубоко отличались от стиля и ритуалов Бурбонов.
Будучи сыном мелких дворян, при старом времени Наполеон ни за что на свете не оказался бы при дворе и уж тем более не имел бы продвижения по службе, а так – в эпоху великих перемен, подхватив общий дух радикально настроенного общества пылкий корсиканский мужчина всю свою неуёмную энергию пустил на создание самого себя, своего успеха и величия, в чем запросто угадывается рецепт гламурной притягательности, известный всем нам (и вам) сегодня.
Эффектные выходки вроде обстрела огромного количества людей в Париже или затевания самой большой войны на континенте только прибавили очаровательности образу благородного проказника.
Ну а дальше Наполеон расшатал все правительственные устои и системы Европы, завоевав большую её половину, короновал себя, заставив присутствовать при этом Папу Римского, впряг в свою карету 8 лошадей – королевское число Бурбонов и устроил массовое театральное действие на всю страну, провозглашая блистательную роскошь отныне национальным достоянием и всеобщим благом. Просто потому, что ему хотелось сделать Францию раем и чтобы все смотрели и завидовали.
Именно Наполеон установил международную репутацию Франции и продвинул экономику, распространив по всей Европе торговлю предметами роскоши. Он проводил балы и обеды, прославляя и поощряя огромное количество людей, создавая всё более обширную реальность великолепия и благополучия. Двор стал инструментом общения с народом, публичной сценой и политическим оружием. На балах царила атмосфера свободы и равноправия, а не обладавший хорошими манерами император, тем не менее обладал ярким личным обаянием и харизмой.
Созданную Наполеоном новую элиту больше не определяли наследуемые права и привилегии, теперь её составляли мелкие дворяне и даже не-дворяне, а часть роскошных ритуалов и обязанность их соблюдения растекалась между людьми очень разного сорта. Бонапарт создал пропитанную блеском и великолепием систему правления, однако это не было возвращением к прошлому, а скорее неистовым желанием показать себя в новом настоящем.
Император тщательно превращал свою жизнь в красивый и возвышенный миф, но отличительной чертой его образа была не напыщенность, а небрежность и простота. Роскошь отныне замещала недостаток наследственных качеств, А Наполеон всё более неотступно овладевал воображением Франции и всего мира.
Такой фантасмагории еще не видели – замки до безумия украшались всем, что только можно было представить, покои и дома обставлялись самой лучшей мебелью, на которой повсюду виднелись эмблемы с пчелой (символом кумира Наполеона — Карла Великого, обозначавшего бессмертие и возрождение) и орлом (символом имперского Рима, ассоциировавшимся с военными победами).
Новые Герцоги, бароны и графы купались в роскоши посреди невероятной красоты дворцов, повсюду царил праздник. Наполеон желал, чтобы его двор производил неизгладимое впечатление. Новой аристократии предстояло утвердить своё социальное превосходство с помощью систематической демонстрации рос коши и по мнению самого Бонапарта, всё это великолепие выполняло важные стратегические функции.
Мать Наполеона писала ему: «Ты ведь знаешь, как много внешний блеск добавляет в глазах общества к блеску чина или даже личным качествам». И он знал.
Особым новшеством при дворе были красивые женщины, которые становились приближенными не благодаря тончайшей аристократической родословной, а благодаря своей эффектной и соблазнительной внешности. Молодость и красота ценились с небывалой остротой и всячески восхвалялись при дворе.
Такой нимфой из широких кругов была и жена Бонапарта императрица Жозефина – томная и миловидная вдова аристократа, претерпевшая гору фееричных драм от террора, до участи любовницы богатых господ и ставшая воплощением всё той же неоднозначности, свойственной образу самого Наполеона.
Задачей Жозефины было устроение двора блестящего не менее, чем у Марии–Антуанетты, но с поправкой на то, что теперь двор должен был выражать в себе и городской дух. Объединить разные группы элиты в один ослепительный очаг светской жизни – такими были императорские планы.
Наполеон, превратившись из никого в могущественного императора, трансформировав свой образ и свою страну в соответствии с наиболее утопичными представлениями о благе, преподал миру один из важнейших в истории уроков – урок преображения и изобретения себя.
К тому времени по Европе во всю неслась индустриализация, и вот тут Англия оказалась первее Франции, а коммерческая и культурная составляющие жизни страны подверглись неумолимой модернизации. Сфера потребления значительно расширялась, а истощенное завистью и неравенством общество, насмотревшись на всяких Бонапартов, заражалось волнующей фантазией о волшебном преображении.
И в этот момент, в круговороте радикальных перемен, резких переломных моментов, среди обломков былых деяний и легенд случилось возрождение романтизма, как сублимации чувств ностальгии, тревоги и желания погрузиться в красивую и добрую сказку. Образ Наполеона вдохновлял и завораживал английских поэтов, а у кого-то даже вызывал крайнюю неприязнь и страх. Артур Кольридж утверждал, что Бонапарт пленял и околдовывал своих современников и что питает невыразимое отвращение к этому дьяволу, чьи величие и блеск ослепляют людей. Вордсворт утверждал, что великолепие и слава Наполеона –подделка, пленительный оптический обман, а вот Хезлитт уверял, что у подвигов Бонапарта была ослепительная внешняя сторона, которая и породила ослепительную славу.
А два гиганта Вальтер Скотт и Лорд Байрон, каждый по-своему вдохновившись успехами Наполеона на почве манипуляций людскими грёзами, во всю пустились строить свою систему овладевания умами человеческими. Создавая и оживляя потрясающий мир подвигов и приключений, красивых и отважных героев, соединяя искусство и жизнь, вымысел и доступную реальность, околдовывая людей и привлекая к внешнему блеску и великолепию, они тем самым расширяли и возможности коммерческой сферы.
Подробные описания вещей и предметов, живописных драм в эффектных декорациях – всё это пленило бесповоротно и заставляло хотеть всё то же, что и в книгах. Скотт был невообразимо знаменит и любим всеми сортами населения, все хотели видеть себя на месте героев его потрясающих историй, среди красивейших вещей и атрибутов. Он великолепно разбирался в старинных мифах и легендах, а язык его произведений был богат словами различного происхождения, что лишь дополняло волшебную атмосферу колоритной старины.
Среди этих слово было и Glamer– слово шотландского происхождения (и glamour – на английский манер), использовавшееся в шотландской словесности уже более века. Glamer – описание предполагаемого воздействия колдовской силы, вызывающей обман зрения, при котором люди и вещи кажутся не такими, какие они есть на самом деле.
Удивительная магическая сила косвенно или не очень, всё же отсылала воображение к фигуре капрала-корсиканца Наполеона, чья коронация состоялась за год до публикации «Песни последнего менестреля» и глубоко повлияла на мнение современников о том, чего может достичь человек. И хотя Скотт никоим образом Франции не сочувствовал, Наполеон поразил его тем, что возник из ниоткуда ,как и он сам, а ко всему, и писатель, и император с огромным удовольствием фетишистов эксплуатировали тему и атрибуты рыцарства в своих мифах. Мир таинственного и волшеб ного транслировался через описания материального и доступного.
Байрон же был горячим поклонником Бонапарта и был таким же блистательным позером – он пленил всех еще и своей эффектной внешностью, титулом и эксцентричностью, которые в сочетании с незаурядным поэтическим талантом превратили его в кумира своего времени. В отличие от произведений Скотта, поэмы Байрона были наполнены экзотическими деталями далей дальних (потому что Байрон был путешественником) и революционном духом свободы и вседозволенности, что только подогревало воображение публики. Оба поэта были частью зарождавшегося мира массовых изданий – публика хотела еще и еще, а поэты с удовольствием выдавали литературные феерии, одну за другой. Сам Байрон ,не имея корней, тем не менее стал частью высшего общества, поддерживал загадочный и утонченный образ ,а его книги издавались в роскошных переплётах с гравюрами и иллюстрациями, что заставляло читателей ждать новых публикаций, затаив дыхание. И Скотт и Байрон по праву считались чародеями. Лёгкость, с которой они писали стихи, наполненные жизненной силой и энергией, поражала читателей. В произведениях писателей так же подчеркивалось великолепие одежд героев – отороченные мехом кафтаны, обувь с золотыми застёжками, драгоценные камни, браслеты, кольца, вышивка на мантиях – чем не Vogue?
В поэме «Айвенго» Вальтера Скотта есть дивный второстепенный персонаж – Ревекка, чья внешность описывается такими словами: «Блеск этих глаз был так смягчен и как бы затенен густой бахромой шелковистых ресниц, что какой-нибудь менестрель, наверное, сравнил бы их с вечерней звездой, сверкающей из-за переплетающихся ветвей жасмина…» — не подобных ли эффектов и сравнений подсознательно пытаются добиться все женщины мира, наращивая себе фантасмагорично длинные и густые ресницы в салонах?
Позже, в 1952 году, уже в экранизации Ревекку сыграет непревзойдённая Элизабет Тейлор. Ну а главным женским персонажем была саксонская принцесса Ровена – светловолосая, мягкая и неброская, скорее полутон, чем цвет, однако подобный контраст всегда волнует возможностью примерить на себя различные модели поведения, почувствовать себя в новых и незнакомых образах и утешиться собственной изобретательностью в рамках каждого из таких образов.
Герои произведений Байрона разительно отличались от высоконравственных героев Скотта неотразимостью и непроницаемостью, являясь своего рода завораживающими ловушками для фантазий читателей, его герои не имели отношения к приличному обществу и были вполне порочны (что конечно же привлекало еще больше). И всё-таки стоит заметить, что некоторые (очень явные) нравственные и моральные различия никого не смущали и все с восторгом кружились среди вымышленных миров, примеряя на себя все качества сразу – героизм и расслабленность, романтичность и таинственность, экзальтированность и доблесть, авантюризм и обольстительность, а о желанных нарядах и украшениях, предметах интерьера, замках и землях что и говорить.
Идеологическую неоднозначность гламура, его противоречивость точно отразили оба писателя, предоставив читателям два варианта грёз – дальние края и удивительные, экзотические персонажи у Байрона и сказочные далёкие времена на фоне возвышенных красочных сцен у Скотта – хоть разорвись. Общество навсегда и безвозвратно было заражено чувственными идеями. Бунтарь и скиталец Байрон в своих изысках дошел до того, что спровоцировал огромный сексуальный скандал, лишился влияния и вынужден был бежать из Англии. Говорят, его потом видели изящно борющимся за независимость Греции.
Скотт на почве всего этого стал только более почитаем народом. А потом стал баронетом и построил невероятный дом, напоминающий замки из его рыцарских поэм, в котором однако радостно провел газовое освещение и установил унитазы. А потом поддержал восхождение на трон принца-регента Георга IV – еще одного негласного адепта гламура.
В юности Георг IV слыл самым красивым принцем в мире и его увлечения органично обрамляли этот имидж. В отличие от безумного и отрешенного отца, Георга III, принц любил роскошь, удовольствие и красочность. В эпоху, когда всё больше людей подавались соблазну материальных товаров, а почтенность уступала место гражданственности, Георг был еще одной фигурой, разрывающейся между противоречиями старого и нового.
Принц выстроил себе чудовищно дорогую резиденцию Карлтон-хаус, где во всю наслаждался прелестями жизни в виде ,вина, еды и женщин (правда этот дом потом снесли, назвав самым уродливым сооружением ,портящим Лондон) и лично разработал для своего гуссарского полка броскую форму – с мехами, пряжками, бубенцами и эполетами, и всё это для того, чтобы полк был самым роскошным в армии. Просто принц любил всё красивое.
Являясь поклонником творчества и Скотта, и Байрона, Георг IV проникся и модой на готику и восточный ориентализм, обусловленной страшной популярностью обоих поэтов, а увлечение это, в свою очередь, повлияло на строительные проекты его светлости. Именно под покровительством принца и его богатых друзей появился Брайтон — модный курорт, который со временем заполонили курортники из среднего класса, превратив в приложение к Лондону. Над переделкой Павильона предполагалось трудиться Генри Холланду, который задумал на свою голову сделать там простую отделку с добавлениями ярких цветов, но принц Георг не позволил этому мракобесию случиться и сменил архитектора, превратив Павильон посредством своих указаний в эклектичный восточный дворец – в индуистском стиле снаружи и японском, и китайском – внутри. Теперь это было роскошное порождение мира вечных маскарадов. А Виндзорский дворец, еще один свой проект, в результате обширной перестройки принц превратил в готическую фантазию с тиле Вальтера Скотта. А всё дело в том ,что принцу очень хотелось перещеголять Наполеона (снова он).
Став регентом, Георг IV просто таки превратил своё правление в великое развлечение – он открывал двери для всех желающих на три дня в Карлтон-хаусе, устраивал фейерверки в садах и круглосуточные гуляния, всё, чтобы завоевать народную любовь. В 59 лет, унаследовав трон, Георг выпросил у парламента 243 тысячи фунтов стерлингов на церемонию и отправил своего портного в Париж – выведать всё о платье, в котором Бонапарт принимал трон, чтобы создать еще более роскошное и переплюнуть бывшего императора. Цель была достигнута – новый король был похож на ослепительную птицу востока и всё действо выглядело просто умопомрачительной фантасмагорией. Правда жена Георга Каролина, жившая отдельно от супруга чуть не испортила всю красоту, попытавшись ворваться в Вестминстерское аббатство и короноваться вместе с ним, но её не пустили.
Через год король Георг IV отправился в месячную поездку с визитом в Шотландию, в ходе которой неистово куражился с Вальтером Скоттом, и которая стала кульминацией его великолепия и популярности среди масс. Король прибыл с невероятным количеством сшитых специально по случаю нарядов, среди которых был даже костюм шотландского полка и гора аксессуаров. Его визит воспринимался как символ объединения севера в поддержке монархии и поэтому приветствия были крайне возбужденными и радостными, с флажками, лентами и плясками. В ходе всего этого король даже посетил спектакль по роману Скотта «Роб рой».
И всё бы хорошо, но только король по сути своей оставался королём – существом отделённым от бурлящей коммерции города, хоть и чудовищно расточительным, фигурой, обладающей монархической загадочностью и отстранённостью, но едва ли новым человеком, созвучном новому времени, поэтому всё его величие неумолимо растворялось в нелепости, как и в случае с Марией-Антуанеттой. Потворствуя личным капризам и изощрениям, Георг Iv вызывал всё более острое неприятие со стороны общества. Аристократы господствовали в политической сфере, но общественное мнение формировал средний класс. Короля, как изнеженного, нелепого и разнузданного потворника пустым желаниям, высмеивали на каждом углу, в журналах, карикатурах и памфлетах, а писательница Джейн Остин (образцовая представительница среднего класса), чьими работами сам король так восхищался, взяла и высмеяла его в своём романе «Мэнсфилд – парк», списав с монfрха персонаж Тома Бертрама.
Но конечно, таких страшных нападок, как на Марию – Антуанетту в своё время, на Георга IV не устраивали, однако враждебность и насмешка не умолкали в народных настроениях – это показало, как роскошь и напыщенность, лишенные необходимой законности, исходящей из практик буржуазного общества , могут стать воплощением незаслуженных привилегий и привести к великому неодобрению. Гламур же, в отличие от аристократического великолепия, утверждал и узаконивал качества, произрастающие на формирующемся рынке потребления и общественного мнения, а не на наследуемой иерархии.