Царица Евдоки́я Фёдоровна урожденная Лопухина (при рождении Прасковья Илларионовна , в иночестве Елена; 30 июня [9 июля] 1669 год — 28 августа [7 сентября] 1731 год) — царица, первая супруга Петра I (с 27 января 1689 до 1698), мать царевича Алексея, последняя русская царица и последняя царствующая равнородная неиноземная супруга русского монарха.
Гравюра неизвестного художника. Портрет Евдокии Лопухиной, когда она по воле матери Петра стала царицей 1689 г.
Отцом Евдокии был Фёдор Авраамович Лопухин, стряпчий при дворе царя Алексея Михайловича. При Фёдоре Алексеевиче отец Евдокии стал полковником и стрелецким головой, позже — государевым стольником и окольничим, а в связи со свадьбой Евдокии и Петра I был возведён в чин боярина. Евдокия родилась в родовой вотчине селе Серебрено Мещовского уезда. Город Мещовск был родиной царицы Евдокии Стрешневой, жены Михаила Фёдоровича — деда Петра I. При бракосочетании имя «Прасковья» было сменено на более благозвучное и приличествующее царице «Евдокия», возможно, в честь своей соотечественницы, а также, может быть, чтобы не совпадать с именем жены соправителя Петра I — Прасковьи Салтыковой, супруги Ивана V. Отчество было изменено на «Федоровна» (традиционно, в честь святыни Романовых — Феодоровской иконы).
Портрет царицы Натальи Кирилловны Нарышкиной.
Была выбрана в качестве невесты царицей Натальей Кирилловной без согласования этого вопроса с 16-летним женихом. К той мысли, что сыну пора жениться, мать натолкнула новость о том, что Прасковья Салтыкова ждёт ребёнка (через 2 месяца после венчания Петра с Лопухиной была рождена царевна Мария Ивановна). Наталью Кирилловну в этом браке прельщало то, что хотя род Лопухиных, входивший в число союзников Нарышкиных, был захудалым, но многочисленным, и она надеялась, что они будут стоять на страже интересов её сына, будучи популярными в стрелецких войсках. Хотя шли разговоры о женитьбе Петра на родственнице Голицына, Нарышкины и Тихон Стрешнев воспрепятствовали этому.
Рисунок, расположенный в начале «Книги любви знак в честен брак», преподнесённой в 1689 г. в качестве свадебного подарка Петру Первому.
Венчание Петра I и Лопухиной состоялось 27 января 1689 в церкви Преображенского дворца под Москвой. Событие было знаковым для тех, кто ждал, когда Пётр сменит правительницу Софью, «так как по русским понятиям, женатый человек считался совершеннолетним, и Пётр в глазах своего народа получил полное нравственное право избавить себя от опеки сестры».
Евдокия была воспитана по старинным обычаям Домостроя, и не разделяла интересы прозападного мужа. На её сестре Ксении с 1691 г. был женат Борис Иванович Куракин. Он оставил описание Евдокии в «Гистории о царе Петре Алексеевиче»: «И была принцесса лицом изрядная, токмо ума посреднего и нравом не сходная к своему супругу, отчего всё счастие своё потеряла и весь род свой сгубила…
26-летний Пётр I. Портрет кисти Кнеллера был подарен Петром в 1698 английскому королю.
Правда, сначала любовь между ими, царём Петром и супругою его, была изрядная, но продолжалася разве токмо год. Но потом пресеклась; к тому же царица Наталья Кирилловна невестку свою возненавидела и желала больше видеть с мужем её в несогласии, нежели в любви. И так дошло до конца такого, что от сего супружества последовали в государстве Российском великие дела, которы были уже явны на весь свет…» Род же Лопухиных, вскоре после свадьбы оказавшийся «на виду» придворной жизни, он характеризует так: «… люди злые, скупые ябедники, умов самых низких и не знающие нимало в обхождении дворовом… И того к часу все их возненавидели и стали рассуждать, что ежели придут в милость, то всех погубят и государством завладеют. И, коротко сказать, от всех были возненавидимы и все им зла искали или опасность от них имели».
От этого брака в течение трёх первых лет родились трое сыновей: младшие, Александр и Павел, умерли во младенчестве, а старшему, царевичу Алексею, родившемуся в 1690 году, была суждена более роковая судьба — он погибнет по приказу своего отца в 1718 году.
Пётр быстро охладел к жене и с 1692 года сблизился в Немецкой слободе с Анной Монс.
Дом Анны Монс в Немецкой слободе на картине Александра Бенуа
Но пока была жива его мать, царь не демонстрировал открыто антипатии к жене. После смерти Натальи Кирилловны в 1694 году, когда Пётр уехал в Архангельск, он перестал поддерживать с ней переписку. Хотя Евдокию ещё называли царицей, и она жила с сыном во дворце в Кремле, но её родственники Лопухины, занимавшие видные государственные посты, попали в опалу. Молодая царица стала поддерживать общение с лицами, недовольными политикой Петра.
В 1697 году, перед самым отъездом царя за границу, в связи с открытием заговора Соковнина, Цыклера и Пушкина были сосланы отец царицы и его два брата — бояре Сергей и Василий, воеводами подальше от Москвы. В 1697 году Пётр, находясь в Великом посольстве, из Лондона письменно поручил своему дяде Льву Нарышкину и боярину Тихону Стрешневу, а также духовнику царицы уговорить Евдокию постричься в монахини (по обычаю, принятому на Руси вместо развода). Евдокия не согласилась, ссылаясь на малолетство сына и его нужду в ней. Но по возвращении из-за границы 25 августа 1698 года царь поехал сразу к Анне Монс.
Побывав в первый день у любовницы и навестив ещё несколько домов, царь лишь через неделю увиделся с законной женой, причём не дома, а в палатах Андрея Виниуса, главы Почтового ведомства. Повторенные уговоры не увенчались успехом — Евдокия отказалась постригаться, и в тот же день попросила о заступничестве патриарха Адриана, который заступился за неё, но безуспешно, лишь вызвав ярость Петра. Через 3 недели её повезли под конвоем в монастырь[5]. (Существуют указания, что он вообще хотел её сначала казнить, но был переубеждён Лефортом).
[показать]
Евдокия Лопухина в монашеском облачении
23 сентября 1698 года её отправили в Суздальско-Покровский монастырь (традиционное место ссылки цариц), где она была пострижена под именем Елены. Архимандрит обители не согласился постричь её, за что был взят под стражу. В Манифесте, позже изданном в связи с «делом царевича Алексея», Пётр I сформулировал обвинения против бывшей царицы «…за некоторые её противности и подозрения». Стоит отметить, что в том же 1698 году Пётр постриг двух своих сводных сестёр Марфу и Феодосию за сочувствие к свергнутой царевне Софье.
Суздальский Покровский монастырь
Содержания ей назначено от казны не было — её «кормили» родственники. Она им писала: «Здесь ведь ничего нет: всё гнилое. Хоть я вам и прискушна, да что же делать. Покамест жива, пожалуйста, поите, да кормите, да одевайте, нищую».
Через полгода фактически оставила монашескую жизнь, став жить в монастыре как мирянка, и в 1709-10 вступила в связь с майором Степаном Глебовым, приехавшим в Суздаль для проведения рекрутского набора, которого ввёл к ней её же духовник Фёдор Пустынный.
Из признательного письма Евдокии к Петру: «Всемилостивейший государь! В прошлых годах, а в котором не упомню, по обещанию своему пострижена я была в суздальском Покровском монастыре в старицы и наречено мне было имя Елена. И по пострижению в иноческом платье ходила с полгода; и не восхотя быть инокою, оставя монашество и скинув платье, жила в том монастыре скрытно, под видом иночества, мирянкою…»
По некоторым указаниям, Глебовы были соседями Лопухиных, и Евдокия могла знать его с детства.
Из письма Евдокии к Глебову: «Свет мой, батюшка мой, душа моя, радость моя! Знать уж злопроклятый час приходит, что мне с тобою расставаться! Лучше бы мне душа моя с телом разсталась! Ох, свет мой! Как мне на свете быть без тебя, как живой быть? Уже моё проклятое сердце да много послышало нечто тошно, давно мне все плакало. Ах мне с тобою, знать, будет роставаться. Уж мне нет тебя милее, ей-Богу! Ох, любезный друг мой! За что ты мне таков мил? Уже мне ни жизнь моя на свете! За что ты на меня, душа моя, был гневен? Что ты ко мне не писал? Носи, сердце моё, мой перстень, меня любя; а я такой же себе сделала; то-то у тебя я его брала»..."
[показать]Впрочем, такая судьба ожидала множество русских отвергнутых жен, которым не было на свете другого места, кроме монастыря, и другой судьбы, кроме забвения. Но с Евдокией Лопухиной вышло иначе. Судьба отвергнутой царицы волновала людей, и в толще народа сложилась песня, за которую певцам резали на эшафоте языки: