  
Мы относимся к жизни серьезней, чем она к нам. Она нам — счет за отопление в июле, а мы ей — философский трактат на трехстах страницах.
Она нам — уведомление от налоговой, а мы ей — слезы на кухне под песню Магомаева.
Вы заметили, как мы постарели? Не телом, нет. Телом мы еще ничего, мы еще можем до дачи доползти и там два ведра с картошкой на горбу переть.
Мы постарели глазами. Мы смотрим на новый айфон, а видим в нем калькулятор «Электроника Б3-04».
Смотрим на кроссовки за двадцать тысяч, а видим кеды из детства, которые надо было разнашивать до кр.ов.авы.х мозолей, чтобы они признали в тебе хозяина.
Раньше жизнь была понятной. Она была выпуклой, шершавой, ее можно было потрогать.
Вот колбаса «Докторская». Она была по два двадцать. Не потому, что хорошая, а потому что другой не было.
И когда ты ее доставал — а ты ее не покупал, ты ее именно доставал, через завсклада, через товароведа, через «я от Иван Иваныча» — ты держал в руках не просто батон фарша. Ты держал статус. Ты держал победу.
Ты приносил ее домой, разворачивал бумагу, и запах стоял такой, что соседи ве.ша.л.ись от зависти, а кот делал стойку.
И ты резал ее строго по двадцать грамм, как в ап.т.еке, потому что завтра ее могло не быть.
А сейчас? Зайди в любой супермаркет. Триста видов. И что? А ничего. Душа пуста. Потому что нет подвига. Нет преодоления. Нет истории.
Современность — это курьер.
Раньше почтальон был человеком. Он знал, кто пьет, кто болеет, кому письмо от сына из армии пришло.
Он заходил в квартиру, вытирал ноги, мог и чаю попросить. А курьер? Это призрак.
Тук-тук. «Оставил у двери». И растворился. Он боится нас, а мы боимся его. Мы живем в одном подъезде и не знаем, как зовут соседа.
Раньше мы знали не только как зовут, мы знали, где он работает, на ком женат и почему у него в пятницу вечером глаза блестят.
А сейчас мы здороваемся в лифте, и это уже считается верхом гражданского мужества.
А эти наши новые гаджеты? Мы к ним относимся серьезней, чем к детям.
Ребенок двойку принес — мы вздохнули, по голове погладили, «ничего, исправишь» сказали.
А телефон на пол упал — у нас ин.фа.рк.т ми.о.ка.рд.а. Мы его поднимаем, как ра.нен.ого бойца. Дышит? Экран горит? Стекло целое?
Мы сдуваем с него пылинки, клеим на него стекла толщиной с бронелист, покупаем ему чехлы, которые стоят как половина этой жизни.
Мы его заряжаем на ночь, укрываем одеяльцем, чтобы не замерз. А он наутро нам выдает: «Установлено 15 обновлений, ваш телефон будет работать медленнее».
И мы платим. Мы платим за то, чтобы нам усложняли жизнь.
В Советском Союзе жизнь нас не уважала, но она нас хотя бы замечала.
Очередь — это был клуб. Клуб по интересам. В ней стояли как за Родину. Там формировались коалиции, заключались временные союзы, велась разведка.
«Кто крайний? Я за вами. А вы за кем? А вы давно стоите? А вы не знаете, сколько осталось?»
Это была живая социальная сеть. Без лайков, но с реальными тумаками, если кто-то лез без очереди.
А сейчас? Сейчас мы стоим в очереди в по.лик.лин.ике. Электронной. По талончику на 14:15.
Приходим в 14:10. Сидит бабка. «Мне только спросить». И эта бабка сидит там с восьми утра. И в.р.а.ч сидит. И мы сидим. И жизнь над нами просто тихо хихикает.
Мы же все — бывшие отличники и ударники. Нас так воспитали.
Если дали задание — надо выполнить. Если дали жизнь — надо прожить ее достойно. Серьезно. С надрывом. Чтобы в конце можно было сказать: «Я пахал».
И мы пашем. Мы пашем на трех работах, чтобы купить машину, на которой потом стоим в пробках.
Мы пашем, чтобы поехать в Турцию, где «все включено», и лежать там как тюлени, потому что дома мы так набегались, что сил встать нет.
А турки на нас смотрят и думают: «Что за бледные, нер.вн.ые люди? Мы тут живем, радуемся, кебаб едим, а они графики в телефоне строят, курс лиры к рублю считают».
Ностальгия — это не тоска по колбасе. Ностальгия — это тоска по смыслу. Тогда смысл был навязан сверху, но он был.
Строим коммунизм. Перекрываем Енисей. Пишем письмо Анджеле Дэвис. Глупость? Возможно.
Но мы были частью чего-то огромного. Мы были муравьями в великом муравейнике. И муравейник нас грел.
А сейчас мы — одинокие богомолы. Каждый сидит в своей банке. У каждого свой микроклимат, свой увлажнитель воздуха, свой подписки на стриминговые сервисы.
Мы смотрим сериалы про то, как другие люди живут, потому что сами разучились.
Я тут недавно в старый двор зашел. Там, где вырос. Стоит стол, за которым мужики играли в домино. «Рыба!» — кричали на весь район.
Сейчас там никто не кричит. Там стоит шлагбаум. И камера. И объявление: «Выгул собак запрещен, штраф пять тысяч».
Жизнь стала стерильной. Она стала юридически безупречной. И от этого — м.ер.тв.ой.
Мы покупаем органическую еду. Мы боимся ГМО. А в детстве мы ели снег. Грязный, городской, желтый снег у дороги.
Мы его ели, и почему-то выросли, и зубы у многих из нас — как у акул. Мы пили воду из-под крана. Мы лизали качели зимой.
Мы падали с гаражей. Мы ра.збив.али коленки в кр.о.вь, зеленка стояла на полке как стратегический запас, и мать мазала так, что мы орали на весь подъезд.
И это была жизнь. Она нас била, но она нас закаляла.
А сейчас ребенок споткнулся на ровном месте — вызывается скорая, пишется заявление, подается иск к производителю асфальта.
Мы относимся к синяку серьезней, чем жизнь к нашей см.е.рт.и.
А женщины? Советская женщина — это танк в бигуди.
Она могла остановить коня на скаку. А если конь этот стоял в очереди за продуктами, она его оттуда выдергивала за ноздри.
Она несла на себе страну, детей, мужа-ал.ког.оли.ка и сумку с картошкой. И при этом она пахла «Красной Москвой». И этот запах валил с ног надежнее, чем хло.ро.фо.рм.
А современная женщина? Она на ЗОЖе. Она на ПП. Она на тер.ап.ии. Она знает свои границы.
Она скажет тебе: «Я в ресурсе» или «Я в моменте». И ты стоишь, старый д.ура.к, и думаешь: «А где мой момент? Я, кажется, в пролете».
Мы относимся к их настроению серьезней, чем жизнь к законам физики.
И вот мы сидим. Вечер. На столе — не во.дк.а, нет. Мы же серьезные люди, мы следим за здо.ровь.ем.
На столе — бокал безглютенового ви.на. И мы смотрим в окно. А там — не Гагарин в космос полетел. Там — робот везет пиццу. И мы думаем: «Какая по.шл.ос.ть».
Знаете, в чем главная тр.аг.ед.ия нашего поколения? Мы слишком рано повзрослели.
В семь лет мы уже были взрослыми. Мы знали, что такое дефицит, что такое дефицитная книжка, что такое «выбросили» на прилавок.
Мы умели ждать. Мы умели терпеть. Мы умели чинить.
У нас в карманах всегда была проволока, изолента и перочинный нож. Мы могли из двух сломанных велосипедов собрать один полноценный.
А нынешние? Они если интернет пропал — у них ло.мк.а. Они звонят в поддержку и плачут в трубку.
Мы относимся к жизни серьезней, потому что у нас за спиной — опыт. Опыт выживания.
Мы помним пустые полки. Мы помним талоны на сахар. Мы помним, как страна, в которой мы родились, просто взяла и закончилась. И мы боимся.
Мы так сильно боимся, что все опять закончится, что вцепились в эту новую жизнь мертвой хваткой.
Мы покупаем страховки. Мы копим на черный день. Мы учим детей английскому, чтобы они могли свалить, если что.
Мы относимся к завтрашнему дню как к последнему.
А жизнь… А жизнь просто идет. Ей пле.вать на наши страховки. Ей пле.вать на наши планы. Ей пле.вать на то, что мы отнеслись к ней серьезно.
Она просто берет и выключает свет в подъезде, когда ты идешь с полными пакетами.
Она просто присылает тебе налог на ту дачу, на которой ты был один раз в 2018-м. Она просто меняет правила игры, когда ты уже выучил старые.
Может быть, в этом и есть выход? Перестать относиться к ней как к экзамену. Перестать строить из себя академиков.
Ну, пришел счет за капремонт на пять лет вперед. Ну и что? Раньше бы мы вышли на митинг. Писали бы в газету «Известия».
А сейчас? А сейчас мы вздохнем, ма.тю.гне.мс.я в монитор, оплатим онлайн и пойдем пить свой чай.
Мы — мост. Мы родились в одной империи, а ум.рем в другой, которую еще даже не придумали.
Мы помним, как пахнет мокрый асфальт после дождя в июле и как шипит карбид в луже.
И мы видим, как курьер на самокате вре.зает.ся в своего коллегу. И мы смотрим на это, и вместо того, чтобы бежать на помощь, мы достаем телефон.
Чтобы снять. Для истории. Потому что мы — самые серьезные летописцы этой абсурдной, смешной, нелепой и единственной нашей жизни.
И она, глядя на нас, наверное, тоже плачет. От смеха. От того, как мы старательно, с умным лицом, пытаемся навести порядок в бардаке.
Так выпьем же. Не чокаясь. За то, что мы выжили. За то, что у нас хватило иронии не со.йти с у.ма от собственной серьезности.
И за то, что в глубине души, под всеми этими гаджетами, ипотеками и курсами валют, мы все еще те самые пацаны, которые знают: если что — проволока в кармане найдется.
Жизнь нас не уважает. Но мы-то себя уважаем. А это, между прочим, уже немало.
Это, между прочим, почти победа. Ну или, хотя бы, «рыба» в том самом вечном домино.
Мы остались. И мы все еще можем починить этот мир. Хотя бы в радиусе собственного двора.
И это — самое серьезное, самое смешное и самое великое, что у нас есть…
И включите уже кто-нибудь свет в с.о.р.т.и.р.е, невозможно же серьезно философствовать в темноте!
взял отсюда: https://dzen.ru/a/atkxLek2jUotjc9N
ВЕСЁЛЫХ ВЫХОДНЫХ
всегда с ВАМИ
Славка_Ядин
 |
|
|
|
|
|
|
|
|
