[700x525]
Больничная палата, в которую положили Ивана, носила номер тринадцать. И хотя он не был суеверен, не хотелось туда идти. Однако во всем мире сейчас не могли ему помочь нигде, кроме самой больницы.
В первый же день в палате на несколько человек ему стало жутко. Болезнь страшная ненужная, бессмысленная, притащила его сюда, как крючок тащит рыбу, и бросила на эту жалкую с провисшими пружинами больничную кровать. А рядом шесть приближенных болезнями растерянных существ, теперь ему как бы равных. Они обильно болтали. Он охотно приказал бы им замолчать. Но кто его послушает? Он и его тело оказалось беззащитным мешком, наполненным болями и страхами. Страхами не за себя, а за своих близких в первую очередь. Сколько хлопот, тревог, сколько хлопот, тревог принес своей болезнью? Такой уж он человек, что всегда думает о других, а о себе – потом. В последнюю очередь. От природы здоровый, выносливый и подумать не мог, что такое может случиться с ним.
На следующий день было воскресенье, но для него оно не было воскресеньем, хотя раньше одно только слово «воскресенье» было для него очень значимым, несущим радость. А теперь этот день был подготовкой его внутренностей к рентгену.
Потом начались дни мучительных анализов: щупанья, вымывания, поворачивания, дышите не дышите. После этих анализов и процедур бледность его стала видней, чаще вздрагивали губы от боли и подергивались веки от нетерпения и недоумения. С каждым днем становилось больней ходить, ноги стали ватными, нечувствительными.
Вся надежда была на врача. Этот грубоватый на вид врач, со слишком длинными свисающими руками, был его спасением. Если бы врачей сперва пропускали перед больными для показа, а потом давали выбирать, то многие записались бы, наверное, к нему. Глядя на этого доктора больные верили, что он не даст им умереть, уйти «под простынку».
Смерть представляется нам черной, но это только дорожка к ней черная, а сама она – белая. Белая равнодушная смерть подкрадывается к нам тихо, осторожно, словно в мягких тапочках, и не может от нее защититься никто. У смерти красивый широкий оскал, у смерти красивые крепкие зубы. И тот, кто почувствовал ее прикосновение, по – новому оценивает жизнь. Умеет отличать в ней главное от второстепенных мелочей.
Ивану было жаль себя так, что наплывали слезы. Днем он их прятал то будто за насморком, то накрываясь полотенцем. А ночью плакал, не стыдясь себя. Слезы не отодвигали от него беду, не предстоящую операцию, которую он может не выдержать и умереть.
Слезы подымали его на какую - то ступеньку от этой беды. Он очень ослаб, ворочался мало берег силы. Как у замерзающего не бывает сил шевелиться, так и у него не было никаких сил.
На обходе врач в белом, высоком, накрахмаленном колпаке, с грудью, обтянутой халатом, похожий на танк, выкрашенный под снег, дольше всех задерживался у его низкой кровати. Брал руку и с грозно – строгим выражением, щурясь говорил: «Не бойся смерти. Когда мы есть – ее нет. Когда она есть – нас нет». Врач был похож на Бога. Боги должны быть красивыми, как у греков у них были милые боги и богини: Аполлон, Афродита, Диана. Лечащий Ивана врач был красив той земной красотой, которая делала его похожим на Бога. Даже очки не портили этой красоты, а делали его более выразительным и значимым.
Больные в палате, как на исповеди, рассказывали друг другу свою жизнь. Словно хотели снять с себя груз прожитых дней и лет. Рассказывали все без утайки, часто такое, что в другом месте, даже под дулом пистолета, не рассказали бы о себе такое. Иван не участвовал в этих словесных баталиях. Чего он мог рассказать? Что жил хорошо, был счастлив. Хотя.…И он мог рассказать. Такое! Что им и не снилось! Он слушал разговоры, в палате не слыша никого. Проволакивалось через голову свое все нужное и ненужное. Ночью замерзал и никак не мог успокоить дрожь. Накрывшись одеялом, дрожал, поджимая ноги к подбородку, но холодные, как ледышки, ступни не согревались долго, хотя дрожь утихала…
По тому, как врач все дольше и дольше задерживался на обходе у его кровати, понимал, что дела хуже некуда. Слышал, как медсестра тихо говорила доктору: «Поведение отличное. Никаких истерик…»
Какие истерики? У него давно умерла надежда на выздоровление. Каждый день капельницы, уколы, анализы. Прав был Л.Н. Толстой, что в жизни два горя – одиночество и болезни, а все остальное пустяки. Важно ни количество прожитых лет, а оставшихся мгновений.
Перед операцией на ночь, дали какие то таблетки. Но не спалось. Уже за полночь провалился в какую – то бездну. И толи во сне, толи наяву вдруг увидел глаза. Те самые, которые любил и помнил всегда. Взгляд, которых хранил на донышке своей души. Эти глаза смотрели на него так, словно звали из этой больницы. В них он увидал такое, что при первом взгляде, беглом скольжении не открывается. Глаза, как будто, потеряли защитную оболочку, а вся правда выбрызгивалась без слов, не могла удержаться. Глаза кричали зрачками, звали туда, где цвела сирень, летали бабочки и пчелы. Туда где августовский зной, точно живое многорукое существо, обнимал землю. Где светились самые яркие на свете звезды…Целую жизнь он увидал в ту ночь. Чего только с ним не случалось за эти сорок лет! Всякое бывало – хорошее и плохое, доброго было много, и горечи и утрат хватало. Но главное – было везенье во всем, уверенность в хорошее.
Ах, какой это славный закон человеческого бытия – вера в хорошее! Не будь его – и жизнь была бы невозможна.
Проснувшись утром он увидел у своей кровати каталку и медсестру.
Собрав все силы, поднялся и оттолкнув каталку, зашагал в операционную.
В голове была только одна мысль:
«Буду жить!».