[180x240]
Эксперт Булгарин

Апологеты масскульта могут и в самом деле пользоваться сколь угодно широкой прижизненной популярностью - однако посмертная судьба их незавидна: Булгарина читали, но цену ему знали, и эту русскую особенность - широко потреблять, но глубоко презирать - следовало бы учитывать всем, кто сегодня ссылается на всенародную популярность

5 июля 1789 года, 220 лет назад, родился Фаддей (Тадеуш) Булгарин, до частичной посмертной реабилитации которого мы наконец дожили. В России поистине до всего доживешь: нет явления, которое бы не меняло знак раз в столетие.

Место Булгарина в русской литературе определено российским культурным мифом - он у каждого народа свой, но в главных чертах воспроизводит один и тот же сюжетный архетип, названный у Борхеса "самоубийством Бога". Гегель, впервые рассмотревший эту матрицу на примере Христа и Сократа, говорит еще определенней: "Великий человек хочет быть виновным и принимает на себя великую коллизию". То, как преломляется этот миф в разных культурах, говорит об этих культурах нечто главное: мысль о том, что Пушкин - наш Христос, высказывалась неоднократно, косвенно она присутствует уже в прославленной пушкинской речи Достоевского. Этот Христос не оставил очных учеников, более того, созданная им культура отступила от его заветов, что заметил Мережковский в гениальном очерке "Пушкин"; нельзя не увидеть в позиции царя пилатовских черт (прощение прислал, долги заплатил, но руки умыл - одного его слова довольно было бы, чтобы остановить драму); есть и общий для всех культурных мифов мотив бессилия друзей, морока, овладевшего всеми, сна в Гефсиманском саду. Есть и гибель лучшего из адептов, оказавшегося, правда, заочным учеником: в основополагающем культурном мифе вернейший ученик должен погибнуть той же смертью, что и учитель, - так был распят св. Петр: гибель Лермонтова на дуэли может быть интерпретирована именно в этом ключе, и не исключено, что его самоубийственная стратегия диктовалась именно этими соображениями. Это и ответ на вопрос Мережковского, почему русская литература пошла не по светлому пушкинскому, а по отчаянному и трагическому лермонтовскому пути: Пушкин основал веру - Лермонтов основал церковь. Русский Христос вызывающе неканоничен, грешен, неуравновешен, однако в народном сознании свят, и это тоже важная черта для характеристики Отечества. Кроме того, при нем был Иуда, и его роль досталась Булгарину, и это говорит о народе и культуре очень хорошо.

О необходимости демифологизации Булгарина написано много - выделим многочисленные статьи А.И. Рейтблата, подготовившего и прокомментировавшего сборник его записок в III отделение "Видок Фиглярин", и уважительный, но недвусмысленно полемичный отклик В.Э. Вацуро на этот 700-страничный том. Некоторые авторы утверждают, что булгаринские письма в III отделение были не доносами, а "экспертными обзорами" литературной ситуации - как заказными, так и добровольными. При такой классификации и Петр Павленко, автор отзыва на мандельштамовские стихи, приведшего к последнему аресту Мандельштама, не более чем эксперт, выполнивший властный заказ на оценку чужого текста.

[255x192] Булгарин "не был ни штатным сотрудником, ни платным агентом, скорее экспертом, своего рода доверенным лицом", замечает Рейтблат, не уточняя, однако, что III отделение не всякому эксперту радо. Апологеты Булгарина напоминают: записки и проекты по верховному заказу писал и Пушкин - и записку "О народном воспитании" он в самом деле подготовил, мотивируя согласие в письме к Вульфу недвусмысленно: "Мне бы легко было написать то, чего хотели, но не надобно же пропускать такого случая, чтоб сделать добро". Пушкинская записка, содержавшая требование полной деидеологизации преподавания истории и отмены телесных наказаний, привела лишь к тому, что ему, по признанию в письме к тому же Вульфу, "вымыли голову", даром что велели благодарить. Булгарин обладал счастливым даром писать именно то, "чего хотели", - и в большинстве случаев его записки встречались благосклонно, особенно когда он в лучших традициях русской официальной идеологии увязывал мартинизм, масонство, тлетворное влияние Европы, арзамасский кружок и декабризм. Булгарин с великолепной откровенностью советовал: "В монархическом неограниченном правлении должно быть как возможно более вольности в безделицах. Дать бы летать птичке на ниточках, и все были бы довольны". Сегодня подобную экспертную записку охотно подали бы многие добровольцы - и нет сомнения, что они были бы с благодарностью услышаны; среди них было бы немало прагматиков, искренне не понимающих, что "птичка на ниточках" может быть и опаснее клетки, ибо придает несвободе цивильный вид, приемлемый как для самих творцов, так и для треклятого зарубежья. Апофеоз булгаринщины - записка к Дубельту 1850 года: Булгарин сетует, зачем-де император запретил "печатать все, относящееся к юбилею 25-летнего благополучного и славного его царствования". Видок наш был настолько глуп, что, спеша польстить, не понимал главного: эта годовщина слишком напоминала о другой, тоже 25-летней. Впрочем, верноподданность почти всегда разжижает мозги.

Комментируя эволюцию Булгарина, Рейтблат оговаривается: "Готовность так или иначе сотрудничать с властью (...) была присуща многим. Я думаю, что через это явление можно понять его не как патологического мерзавца, урода в литературной семье, а как закономерное порождение определенной социально-психологической ситуации". Вацуро решительно возражает против этой "закономерности" и, главное, ссылок на ситуацию и среду: "Это впечатляющая, глубоко поучительная и актуальная для последующих эпох история постепенной эволюции личности - от либерализма к конформизму, от конформизма к добровольному сотрудничеству с властью, от сотрудничества к официозу, от официоза к доносу". Не станем, однако, вдаваться в обсуждение проблемы, насколько типично и оправданно такое поведение: заметим лишь, что русский культурный миф - и народное сознание - назначили на роль Иуды именно благонамеренного эксперта. И благонамеренных экспертов, которые еще думают о репутации, это может подвигнуть на размышления.

Есть и второй аспект булгаринской бурной деятельности: Фаддея Венедиктовича нашего называют пионером российской массовой культуры. Именно он первым прибегнул к аргументу "от толпы": хорошо или плохо написанное мною, а "Выжигина" читают тысячи, тогда как Пушкин рассчитывает лишь на одобрение своего аристократического кружка, который и лоббирует его в журналах, создавая безнравственному и поверхностному певцу репутацию гения. Полемика Булгарина с Пушкиным - спор плебея с аристократом, даром что плебей не лишен стилистической лихости. Апологеты масскульта могут и в самом деле пользоваться сколь угодно широкой прижизненной популярностью - однако посмертная судьба их незавидна: Булгарина читали, но цену ему знали, и эту русскую особенность - широко потреблять, но глубоко презирать - следовало бы учитывать всем, кто сегодня ссылается на всенародную популярность. Эта популярность не мешает посмертному охаиванию и - более того - предполагает его; репутацию Иуды и литературного убийцы Булгарину создавал тот самый массовый читатель, который радостно раскупал семитысячный, баснословный для 1829 года тираж "Выжигина".

Это еще одна важнейшая черта российской культуры: аристократизм (не обязательно буквальный, родовой, но прежде всего мировоззренческий) ей любезней плебейски понятого "демократизма", по крайней мере в исторической перспективе.

Наконец, третья причина попадания Булгарина в разряд иуд - отсутствие естественного благоговения перед гением. Важная особенность русского культурного сознания - даже подвергая гения травле, оно его уважает (в сущности, травля и есть одно из нагляднейших проявлений уважения). Булгарин не чувствовал, кто перед ним, и позволил себе после пушкинской смерти в частном письме заметить: "Ты знал фигуру Пушкина, можно ли было любить его, особенно пьяного!" Бенкендорф - и тот выглядит приличнее, роль Каифы пристойней, чем выбор Иуды. И хотя Булгарин не ходил в пушкинских учениках, не предавал Пушкина напрямую, а лишь доносил на него (что, кстати, осталось без прямых последствий), он свою нишу заслужил уже тем, что не понимал, кто перед ним. Это сочетание трех взаимообусловленных черт - готовность экспертно услужить, апелляция к низменному инстинкту черни и презрение к божеству - создало образ русского Иуды, который вечно останется антиподом русского Христа, каких бы иллюзий ни питали эксперты.

Впрочем, еще одна важная особенность русского мифа - то, что наш Иуда не удавился. Он умер своей смертью в возрасте семидесяти лет в имении близ Дерпта - в полузабвении, но при деньгах; в России вообще редко осуществляется буквальная месть, так уж устроен брезгливый местный характер. Ему достаточно того, что антигерой становится нарицателен - и от этого уже не отмоешься. А там живи сто лет, как Дантес, - не руки же об тебя марать.

Дмитрий Быков

http://www.izvestia.ru/bykov/article3130397/

*****

и еще…

Дмитрий Быков: Сотрудничество со следствием

Уже все знают что у нас в России один поэт - и тот негр

Пушкин? Очень испугали!