Если подумать, кто говорит о прощении? Тутси? Хуту? Освобожденные заключенные, их семьи? Никто. Это все гуманитарные организации. Они импортируют прощение в Руанду и заворачивают его в красивую обертку из долларов, чтобы мы все на это купились. У них есть «план прощения», такой же, как «план борьбы со СПИДом», — чтобы было внимание общественности, чтобы были все эти убогие мелкие президентишки, чтобы приехали белые на своих больших и мощных джипах

15 лет назад в Руанде люди из племени хуту убили около 800 000 человек из племени тутси, а 6 лет назад власти стали выпускать участников геноцида из тюрем и уже помиловали больше 50 000 человек. Журналист Жан Атцфельд побеседовал с освободившимися хуту и выжившими тутси о том, что они думают друг о друге.

ПАНКРАЦИЙ ХАКИЗАМУНГИЛИ, ХУТУ

Я и подумать не мог, что нам будет такая удача — выйти на свободу. Всякие, конечно, слухи ходили, кое-что рассказывали посетители, но я не верил, что это может быть правдой. Когда по радио передали заявление президента, радость так переполнила наши рты, что мы могли говорить друг другу только какие-то самые простые слова. И всю свою последнюю ночь мы пели. Многие заключенные даже есть ничего не хотели. В тюрьме было два настроения: те, кто обратился, пели аллилуйю; те, кто нет, — выкрикивали оскорбления и слова злобы.

АНЖЕЛИК МУКАМАНЗИ, ТУТСИ

Мы уже стали привыкать к нашей новой жизни — жизни уцелевших. Тяжелые мысли были сметены в дыру забвения домашними делами. Мы заново вступали в жизнь — время работало на нас. И вдруг я услышала заявление по радио. Время пошло вспять. Я почувствовала, что трясусь всем телом. Мы стали собираться маленькими компаниями по всей деревне и гадали, когда придут убийцы. Я увидела первых заключенных, когда они карабкались на холм к своим домам, а я спускалась вниз — в сторону Ньяматы (город к югу от руандийской столицы Кигали, который известен тем, что в апреле 1994 года в местном католическом монастыре были убиты 10 000 беженцев-тутси. — Esquire). Они старались не смотреть нам в глаза. Они старались держаться поближе друг другу, шли шеренгой и жались к обочине, здороваясь с нами. Эти люди столько нарубили своими мачете, что они должны умереть. Больше я в тот момент ни о чем не могла думать.

ИГНАЦИЙ РУКИРАМАЦУМУ, ХУТУ

Это было в базарный день. Мы дважды обошли холм, прежде чем взбираться наверх, — боялись. Среди людей, которые спускались с холма и шли на рынок, мы узнали нескольких выживших. Я услышал гневные крики, угрозы отомстить, но продолжалось это недолго. Некоторые с нами даже здоровались, хотя было понятно, что доброты в их словах нет.

ЖАВЬЕ МУНЬЯНЕЗА, ТУТСИ

Все удивлялись, насколько они выглядели здоровыми. Они были чистыми, опрятными и вроде как даже в весе прибавили. Потом мы стали замечать, что во время работы они как-то странно потеют. Было понятно, что они ведут себя хорошо из страха. Чиновники созвали нас всех и говорили с нами перед возвращением заключенных — чтобы мы их не трогали, чтобы держали все свои обвинения при себе, чтобы были гостеприимны с ними. Когда мальчики-тутси в голос заговорили о мести, власти дали им понять, что очень скоро они могут оказаться на месте заключенных из Рилимы (одна из крупнейших и наиболее «перенаселенных» тюрем Руанды. — Esquire).

КЛОДИН КАЙИТЕСИ, ТУТСИ

Дети были очень напуганы. А мне было просто любопытно на них посмотреть. Первый, кого я узнала, — наш сосед по имени Камбарела, тот самый, который порезал мою старшую сестру. Они все блеяли своими козлиными голосами: «Аллилуйя, аллилуйя! Любите друг друга, как любит человек душу свою. Мы будем молиться за вас, это уж точно — отныне и вовеки веков». А мы стоим, разинув рот, и даже пальцем не пошевелили.

СИЛЬВИ УМУБЬЕЙИ, ТУТСИ

К нам в булочную зашел мужчина с маленьким мальчиком за руку. Он попросил фанту и шоколадный батончик. Он потел. Он только что вышел из тюрьмы и двигался как старик. Мы стали болтать, и он сказал: «Мне очень грустно. У меня есть сын, а я не видел, как он рос. Я был сильным мужчиной, а стал слабаком. Я был уважаемым человеком, а теперь со мной никто не здоровается. Зло разрушило мою жизнь». Он все жаловался на свои бесконечные несчастья, говорил уважительные слова жалостным голосом, но он так ни о чем не попросил и ничего не предложил. Эти люди не принимают нас во внимание, они не могут попросить у нас прощения. Почему? Я не знаю.

ПАНКРАЦИЙ ХАКИЗАМУНГИЛИ, ХУТУ

Я не был в Ньямате девять лет. Когда вернулся, я заметил новую рекламу, новые машины маршруток, стены, которые стали страшно обшарпанными. В городе, казалось, царил хаос. Мы не останавливались, чтобы промочить горло, мы очень торопились. Я хотел поскорее добраться до дома, чтобы надеть наконец нормальную одежду. Сестры принесли банановое пиво, несколько особых блюд из картошки — к сожалению, без мяса. Семейный праздник. И все же я чувствовал укол разочарования — из-за разрухи, которую видел. Дырки в железной крыше, изъеденное термитами дерево, потрескавшийся цемент. Все банановые пальмы погибли.

ЖАНЕТТ АЙИНКАМИЙЕ, ТУТСИ

Можно понять, почему их выпустили из тюрем — поля стонали от того, что некому было их обрабатывать. Но сначала они должны были заплатить компенсации пострадавшим. Мы просто не могли понять, почему их освободили вот так, в «одностороннем порядке». Мы все думали: «Что происходит? Власти помогают хуту, совершенно не думая о нас, — они вообще нас больше не замечают». Но мы не могли показывать свою злобу, и мы шутили: «Если разобраться, удача ведь любит хуту: они убивают, а сами не гибнут; они бегут в Конго, а потом их оттуда возвращают задарма; они садятся в тюрьму, а потом выходят оттуда сытыми и отдохнувшими; они сжигают наши дома, а их дома стоят нетронутыми, ждут, пока они вернутся, и внутри — горящий очаг и их жены, готовые ночью открыть свои объятия».

ИГНАЦИЙ РУКИРАМАЦУМУ, ХУТУ

В первые дни на воле я очень уставал от работы по хозяйству. Больше всего болели ладони. Дыхалка тоже не особо справлялась. Но через два месяца руки вспомнили. Я начал с ремонта дома — балки, сломанная черепица. Я посадил батат и бобы. Я вставал в пять утра. И сразу шел в поле. В полдень ел бобы и немного спал у себя на скамейке. Потом возвращался в поле. Домой возвращался около пяти. Мылся, а потом слонялся до полуночи. Жена умерла, пока я сидел в тюрьме. Дочь пыталась захапать себе семейные земли, так что я был вынужден ее выгнать. Мне пришлось жениться во второй раз — я ведь все один тянул: дрова, поле, всякие домашние дела. Мне было тяжело есть и спать одному. В одиночестве рождаются только плохие мысли. Проще жить в тюрьме, среди друзей, чем одному на клочке земли со страшными воспоминаниями. Я подрядил дядю со стороны отца сватом, и он нашел мне маму с двумя детьми. Она зашла, посмотрела на мой участок. Она вроде бы довольна, по крайней мере, не жалуется.

КЛОДИН КАЙИТЕСИ, ТУТСИ

Заключенные боятся с нами разговаривать. Если кто-нибудь проходит мимо них — они быстро бормочут свое bonjour, чтобы избежать рукопожатия. Ведут себя как ангелы, но отворачиваются при первом же проявлении близости с нашей стороны. Я бы лично не возражала, если бы их всех перестреляли — одного за другим, публично. Они достаточно людей порезали. Простить их — значит потерять человеческий облик. Может, и есть на то воля Божья, но нашей воли — нет. Когда они вышли на волю, было видно, что в тюрьме их били. Но вот чтобы они сами как-то изменились, внутри, — я такого не заметила. Если уж ты ухватился за первую же возможность устроить резню, то случись свежая война, ты опять этим займешься. В первые дни, когда они вышли на свободу, ко мне стал возвращаться старый сон: мы бежим, а по пятам бегут убийцы. Мне удается убежать, но когда я оборачиваюсь, я вижу, что мертвецы садятся и начинают друг с другом болтать, и до меня им уже дела нет. Но потом я привыкла к заключенным. Мой старый сон ушел.

ПАНКРАЦИЙ ХАКИЗАМУНГИЛИ, ХУТУ

Поначалу я не решался ходить в город, в Кибунго. Я боялся случайных встреч, рискованных слов. Я ждал месяц, а потом выпил свое первое Primus (самая популярная марка руандийского пива. — Esquire), мне его сосед купил. Я жаждал пива, и эта жажда терзала меня. Но я даже в мыслях не мог представить, что мечта осуществится, потому что время шло, а надежды на спасение не было. Наша тусовка, конечно, осталась, дружба никуда не делась: мы часто встречаемся все вместе — ну, кроме Адальбера, он живет себе буржуем в Кигали. Иногда приезжает сюда — весь такой в костюмах с иголочки. Он нас угощает в баре, мы сидим, запросто болтаем. В тюрьме мы забыли об убийствах. Ну, в смысле о неприятных чувствах, которые с ними связаны. Но с тех пор как вышли, убийства все чаще всплывают в разговорах, а оттуда перебираются в сны: горящие дома, погони по болотам, кровь в омутах, а чаще всего — люди, за которыми мы охотились. Я не ходил ни к кому из уцелевших. Мы пересекались на улице, здоровались беззлобно, мне и этого хватает. Я не замечал в глазах людей никакой опасности. Мозги промывали и нам, и им. Мне предъявили обвинения, меня осудили, меня простили. Я не просил пощады. В конце концов, оно того не стоит — просить о пощаде, если твою просьбу не примут.

ИННОСЕНТ РВИЛИЛИЗА, ТУТСИ

Если подумать, кто говорит о прощении? Тутси? Хуту? Освобожденные заключенные, их семьи? Никто. Это все гуманитарные организации. Они импортируют прощение в Руанду и заворачивают его в красивую обертку из долларов, чтобы мы все на это купились. У них есть «план прощения», такой же, как «план борьбы со СПИДом», — чтобы было внимание общественности, чтобы были все эти убогие мелкие президентишки, чтобы приехали белые на своих больших и мощных джипах. Сотрудники этих гуманитарных миссий читают лекции нашим учителям, берут в оборот местных депутатов. Они финансируют всякие программы помощи. Ну а мы — мы говорим о прощении, чтобы хорошо выглядеть в их глазах. Да и деньги их — штука соблазнительная. Но когда мы говорим между собой, слову «прощение» нет места, оно на нас просто давит сверху. Вот вам пример. Вы видите, как возвращается Адальбер. А вы — вы из Кибунго, живете в 500 метрах от его дома, вы потеряли маму, папу, двух сестер, жену и маленького сына. Вы встречаете Адальбера в городе. Он вам, вы ему — неужели кто-то собирается говорить о «прощении»? Это противно нашей природе. Но, по большому счету, нам остается только утереться.

http://www.esquire.ru/articles/43/rwanda/