(18 ноября 1945, Ленинград — 31 мая 2011, Прага) — поэт, прозаик, драматург. Представитель ленинградского андеграунда (абсурдизма и черного юмора в том числе). Творческий псевдоним — А. Ник.

В 60—70-е годы входил в художественную группу хеленуктов.

Комар сидел на зеркале и, внимательно рассматривая себя, думал: «И чего это люди считают меня кровопийцем? Я ведь красивый и стройный комар, а не кровопивец какой-нибудь. Это паук урод, страшилище — кровопивец, а не я».
Любовался комар собой и не заметил, как очутился в лапах паука.
Нарциссизм до хорошего не доводит.

***

Официально заявляю, что ни к какому труду я не пригоден и пригоден не буду, так как всякий труд портит мое здоровье и здоровье окружающих меня людей.

***

Открываются могилы,

И спокойной чередой,

Словно крысы за водой,

Из гробов, давно забытых,

Мертвецы выходят вон.

Много их - им нет предела,

Ведь лежали по слоям:

Первый слой, за ним второй,

Третий, пятый и девятый...

Нет предела мертвецам,

Беспредельные могилы

Открывались тут и там.

Годы шли - все умирали,

Накопилось много их.

Но остались ли живые? -

Вопрошающий вопрос.

Нет, живых давно уж нету,

Все живые уж мертвы.

Значит, это преставленье,

Значит, это началось?

Нет, ошибка получилась -

И бесшумною толпой

Все отправились домой.

***

Почтовый ящик дырку рта открыл

и проглотил письмо.

Заплакала, хотела с подоконника слететь.

Но вовремя ее схватили, - заулыбалась,

радостью давясь.

О, стерва!

Ты глотаешь письма,

ты помнишь наизусть слова,

которые с таким трудом

пишу я не тебе

и с подоконника бросаю.

***

Лицо ее страдало. Страдал нос ее, страдали ее глаза, уши. Страдали вниз опущенные губы.
Я не мог больше смотреть на это страдающее лицо и вышел из автобуса.     

***

По улице прохаживались люди. На одной стороне улицы прохаживались те люди, на головах которых были надеты соломенные шляпы. На другой же стороне улицы люди были вовсе без головных уборов. У тех, что в шляпах, были рыбные фамилии, а у тех, что без уборов, — звериные. Те, что в шляпах, не ели мяса, желая себе долгих лет жизни.
Водку же пили все: и в шляпах, и без. «Все равно пропадать», — говорили они.

***

Сердитый профессор с розовой лысиной мелькнул между деревьями, с которых давно опали листья, но сердитая лысина господина профессора мелькала среди безлиственных деревьев в поисках природы. Такая неестественная ситуация случилась после того, как последний запланированный больной скончался под ножом господина профессора, испустил дух, растворился в природе, которая его создала и которую так тщательно искал господин профессор между голыми деревьями. Может быть, он ее и не искал, может быть, вышел подышать чистым, не наркотическим воздухом и увидать вместо эфира зефир, может быть.

***

Мне показалось, что это была муха, но это был человек. Он взлетел с моего письменного стола и ударился головой о потолок. Я испугался и потушил свет. Стало тихо. Я тихонечко сидел на диване и прислушивался. Человек ру­гался писклявым голосом и потирал лоб. Это потирание лба было страшнее ругани. Живой, думал я, из мухи, а живой. Я встал и на цыпочках пошел в уборную. В ней, в специальной будочке в углу потолка, квартировал паук. Я решил на человека паучищу своего послать. Он бесшумно подползет, к гор­лышку прильнет, засосом засосет. Я рассветил и постучал тихонечко костяш­кой указательного по стене. Паук высунул из будки головку и посмотрел на меня сверху нехорошим взглядом. «Ну?!» — словно бы говорил этот гадостный взгляд.

– Мушка, мушка, — зашептал я. — Сладкая, ну просто конфеточка, бом-бошка такая мягенькая. Там в комнате прихорашивается, милого поджидая. Ты поспеши-ка, дружок, то-то она обрадуется милому!

И от такого предвкушения я тихонько рассмеялся. Паук залез в будку, на­цепил на лапы сандалии, черные перчатки, взял фонарик, зонтик, тросточку и полез. Я вернулся в комнату и снова сел на диван, стал прислушиваться. Паук двигался бесшумно, только человек тихо постанывал. Он тебе даст, по­дожди. Он тебе даст прикурить, квартирант мой гаденький!

Не знаю, сколько времени прошло, но только тогда, когда я открыл глаза, в комнате было светло, на полу валялись сандалии, зонтик, тросточка, пара черных перчаток. А где же фонарь, подумал я и посмотрел в зеркало. Все в по­рядке: и фонарь был под левым глазом, а не под правым.

***

Будучи ещё совсем маленькой, она потеряла всех своих родителей. Маму потеряла, папу потеряла, бабушку, дедушку, дядю, тётю с племянником и племянницей. Куда они потерялись, неизвестно. Её приютила родная тётка, которая не потерялась. Была она строгой, но в то же время доброй женщиной, к тому же слепой и глухонемой. Единственным её увлечением было ломание пальцевых суставов. С того времени Ася возненавидела обнаженные руки.

***

Я несу на плечах своих гроб
Я один на один с этим гробом иду
Мы плывём словно челн по волнам
Между улиц и жёлтых домов.
На плечах моих гроб
Тихо волны весеннего дня нам в лицо.
Но споткнуться нельзя. Этот гроб
Словно крест я решился нести

Сквозь века.

***