На самом деле, я не люблю театр. Все эти безвкусные декорации, лживые эмоции и катастрофически банальные сюжеты – они так сильно уступают во всём своим прототипам из настоящей жизни, что вызывают у меня лишь чувство глубокой, почти детской обиды к тем, кто смеет выдавать эти жалкие пародии на реальность за её достойную альтернативу. А актёры! Да им же просто невозможно поверить, даже при всём желании. Ведь они, в большинстве своём, только и умеют, что выдавать один за другим столь любимые преподавателями по сценическому мастерству штампы и бесцеремонно корёжить характеры своих героев. Пересажать бы таких горе-лицедеев за подделку человеческих чувств, чтоб другим было неповадно следовать их примеру, - глядишь, в мире и стало бы поменьше фальши и недопонимания.
И, тем не менее, время от времени я всё же хожу на разного рода спектакли в надежде на то, что очередная пьеса окажется так хороша, что заставит меня изменить своё мнение об искусстве перевоплощения. Вот, например, вчера я в компании прекрасной Софьи созерцала действо с многообещающим названием «Падение» в театре на Страстном. О том, как это было, я сейчас и попытаюсь вам рассказать.


Смутные сомнения по поводу безобидности этого спектакля начали одолевать меня ещё за несколько дней до премьеры - сразу после того, как билетёрша обрадовала нас новостью о том, что все зрительские места будут расположены не в зале, как обычно, а прямо на сцене. Так что, когда в один прекрасный момент из-за кулис вышел подозрительного вида субъект, на котором из одежды были одни лишь брюки, и принялся при всём честном народе одеваться, я практически не удивилась. Только усмехнулась – ну, здравствуй, современное искусство, и приготовилась к самому худшему.
Субъект, тем временем уже успевший облачиться в рубашку, теперь таскал из стороны в сторону какой-то реквизит, а когда это дело ему надоело, взял, да и уселся на пол. Импровизированное сценическое пространство и зрительский зал волею режиссёра были расположены на одном уровне, а потому узнать, что он там, на полу, делал, никому, кроме обитателей двух первых рядов, не удалось. Впрочем, оно, наверное, и к лучшему.
В течение добрых пятнадцати минут, которые ушли у него на то, чтобы вновь принять вертикальное положение, надеть жилет, пиджак и галстук, а также сколотить что-то из каких-то дощечек, главный и единственный герой спектакля не проронил ни слова. Зато потом на протяжении практически полутора часов вещал о своём нелёгком бытии, то вкрадчивым голосом типичного лишнего человека, а то с интонациями стра-а-а-ашного злодея из сказки. Но мешало воспринимать его речи всерьёз мне (и, подозреваю, что не только) вовсе не это. И даже не то обстоятельство, что наш оратор оказался любителем долгих и почти всегда неуместных театральных пауз, которые, вопреки расхожему в творческих кругах мнению, в девяноста девяти случаях из ста лишь портят всё впечатление от текста, а вовсе не улучшают его. А пантомима, призванная, по всей видимости, разъяснить суть всего происходящего тем, кто не понимает русского языка, и, конечно же, блуждания героя по залу, которые заслуживают отдельного упоминания.
Представьте себе серьёзный, я бы даже сказала – проникновенный монолог человека, разочаровавшегося в себе и, соответственно, своей жизни, обнаружившего, что он далеко не такой замечательный, каким всегда себе казался, и в результате глобальной переоценки ценностей ставшего для самого себя истиной в последней инстанции. Представили? А теперь попробуйте представить себе эту невесёлую исповедь в контексте прогулок по сцене походкой робота, таскания по всем залу крупногабатиных (метра полтора в длину, сантиметра три в ширину) и не очень досок в лучших традициях дедушки Ленина, и попыток этими самыми досками с размаху пристукнуть воображаемых врагов.
Вы всё ещё не давитесь от смеха и одновременно не сгораете от стыда за свою неуместную радость? О, это лишь потому, что вы не видите эту картину маслом вживую. И таскания только что сколоченного на глазах у изумлённой публики креста под аккомпанемент тревожной музыки тоже не видите, к сожалению. Передать же весь комизм вышеописанных и многих других, имевших место, но оставленных за рамками моего рассказа, телодвижений в контексте рассуждений о самых непростых аспектах жизни словами, увы, совершенно невозможно, ибо такое действительно надо видеть. Или не надо, если не хотите, как я, потом полночи задаваться философскими вопросами о смысле всего сущего в общем и происходящего на сцене – в частности, вспоминая самые абсурдные моменты такого действа.

А если серьёзно, то актёр, имя которого вы при желании вполне можете узнать самостоятельно, в общем-то, довольно неплохо справился с ролью человека, который вдруг понял что-то очень важное, хорошенько свихнулся на радостях (а может, наоборот, сначала свихнулся, а потом в бреду открыл для себя личную Истину) и теперь упорно ищет признания своей правоты и банального понимания.
Да только вот главный герой книги, сюжет которой послужил основой спектакля, был вовсе не сумасшедшим. Его философия не имела ничего общего с психической неуравновешенностью. Она являлась лишь следствием вполне здравых размышлений обо всём происходящем, и именно в этом, на мой взгляд, была её главная ценность. Ведь знание, родившееся в результате очередной шутки воспалённого сознания, и мировоззрение, пусть даже самое странное, но сформировавшееся в ходе осмысления своей жизни, – это совсем не одно и то же.
Литературный Жан Батист Кламанс не сомневался, а утверждал; не переживал собственные открытия, а констатировал их с печальной, а порой и жестокой иронией; не ждал от людей понимания, а изящно манипулировал ими; не убежал собеседника в своей правоте, а лишь снисходил до оглашения своих взглядов на мир. Театральный же, делал всё с точностью, да наоборот. Он с таким жаром навязывал зрителям собственное мнение, что добился лишь обратно результата. Истина превратилась в заблуждение, а философ в восторженного обывателя, который заслуживает снисходительной улыбки, но не более того. И это ни в коем случае не плохо, просто как-то неправильно, что ли.