Право, не знаю, как приступить к описыванию своих впечатлений от спектаклей Някрошюса. Общие впечатления? – Туманны. Настроение? – Загадочное. Умные мысли? – Хм, тут я вынужденно пасую…
Попробую, в общем, как-нибудь. Сейчас мне легче будет начать с «Фауста», которого я видел последним, стало быть восприятие его еще более свежо, к тому же он логичным образом не входит в «шекспировскую трилогию» режиссера, говорить о которой надо, наверное, как-то разом… И еще: именно на «Фаусте» я единственный раз аплодировал прямо во время спектакля – на сцене, которая и впрямь была блистательно придумана и изумительно воплощена; впрочем, по порядку.
[700x525]
Для начала хочу сказать, что меня несколько смутила, нет, вернее удивила композиция спектакля; признаться, я к ней не был готов. Разумеется, я не читал Гете (хотя, конечно, во время спектакля так и подмывало выйти в ближайший книжный магазин, купить этот томик и в дальнейшем сделаться на порядок выше, чище и стройнее). О Фаусте я знал из легенд: был ученый, пришел к нему дьявол (Мефистофель), предложил открыть все горизонты мира за последующую передачу души; произнеся: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно», - Фауст попадает в расставленную ему ловушку и… Насчет финала, признаться, я столь определенно уже не уверен. Но короче, для меня «Фауст» был больше про сделку с дьяволом, нежели про что-то другое. У Някрошюса – именно что совсем про другое. Могу предположить, что и у Гете тоже, но сейчас, право, как-то недосуг это с привычной мне дотошностью проверять.
Итак, три действия. Бог и Дьявол появляются в самом начале, что-то для себя принципиальное решают – и почти полностью отдают все дальнейшее действие Фаусту, который, не щадя нас, размышляет о смысле жизни. Не придя, надо полагать, к согласию с самим собой, ученый совершает (как я понял) попытку самоубийства.
Действие второе. Фауст жив. И по-прежнему не прекращает рассуждать вслух. Мефистофель по-прежнему медлит. Он появляется далеко не в начале акта, явно испытывая наше терпение. Наконец, собирается с духом и превращается из подобранного на улице пуделя собственно в черта. Его диалог с Фаустом не столь уж пространен, соблазнитель уже готов было уходить – но нет, обещает все же показать ученому свои чудеса. Ага, вот – думаю я. Но нет, вместо чудес Някрошюс показывает нам лишь подготовку к их просмотру: Мефистофель долго снаряжает Фауста «в путь», ставя его в стойку бегуна на старте и вынимая судейский пистолет. Однако, Фауст сам же все портит, раза три умудряясь сорваться с места раньше выстрела, «Фальстарт!» - кричит дьявол и возвращает мизансцену. Так ничего путного в итоге и не показав, Мефистофель наконец заикается о договоре (который Фауст должен подписать, ткнув красным карандашом в сплетенный узлом канат – не самая, надо сказать, очевидная метафора…). Фауст думает.
Здесь как раз и происходит та сцена, которой я от души рукоплескал вместе с залом; опишу ее сейчас, раз уж дошел до этого места. Впрочем, употребляя здесь слово «опишу», я в очередной раз с горечью осознаю, что есть в жизни моменты, слов для которых в моем небогатом лексиконе явно не хватает. В общем, оказавшись перед поставленной Мефистофелем дилеммой («быть или не быть», что называется), Фауст бродит по сцене от ее края в самую ее глубину, туда-сюда. Улучив момент, десяток дьяволят (которые и раньше появлялись здесь по ходу дела) протягивают вдоль сцены пять белых веревок. И попеременно начинают пускать кольца. То есть, тот, что слева, держит конец, а тот, что справа, бьет веревкой так, что она «катится колесом», или «льется волной», или как это назови еще – наверняка для этого явления существует давно уже установленный определенный научный термин, только я его, к сожалению, не знаю. Сперва так делает только одна пара чертят. Затем в дело вступает и вторая. В конечном итоге Фауст по ходу своего движения оказывается как раз посреди этих волн-колец, посреди этого моря волнующихся веревок, которые все бьются и бьются, он переходит между ними, оказывается между пятой и четвертой, между третьей и второй, опять между четвертой и третьей… Если расшифровывать этот трюк совсем уж банально, так судорожно и отчаянно билась мысль великого человека. Как бы там ни было, выглядело все очень красиво, впечатляло и завораживало. Не вынеся ожесточенного напряжения образовавшейся бури, Фауст падает; вслед за ним опускается занавес.
Действие третьей. И вот тут появляется Гретхен. Вернее, она уже забегала на огонек в финале первого действия, прямо перед занавесом – в бегающей массовке было уже ясно, что это она, но еще вне какой-либо определенной конкретики. И все третье действие – самое, кажется, длинное в спектакле – отдано уже именно ей. То есть, сперва во главе угла все так же остается Фауст – влюбляется во встреченную на улице молодую красотку, отправляется к ней в гости и так далее (тут замечу, что актриса играет Гретхен ровно как замечено кем-то из героев – девчонкой, которой только исполнилось 14…). Но в какой-то момент Фауст неожиданно пропадает – и вдруг я понимаю, что весь центр тяжести спектакля переместился с ученого вот на эту девушку. Размышления Фауста в лесу сменяются долгой сценой в том же лесу, но уже с участием Гретхен, после чего действие переносится уже в тюрьму (как я понимаю, она убила своего ребенка и была приговорена к смертной казни), где Фауст, долго, надо полагать, отсутствовавший, пытается ее спасти, но в итоге просто прощается. И в этом его прощании лично для меня оказался главный сюрприз увиденного произведения: я даже не заметил, не осознал того, что главный герой ушел со сцены совсем! Логично было бы ожидать, что спектакль завершится пронзительным финальным монологом, смертью героя ил же его торжественным вознесением – но нет, Фауст ушел, но действие отнюдь не остановилось, вернее, действие шло своим ходом, это Фауст уже в него не вернулся. И финал спектакля – это как раз уход Гретхен и последовавшее вслед за этим размолвка Бога и Дьявола на тему спасена она или будет покарана.
Повторюсь, для не знавшего литературного первоисточника такой расклад был достаточно удивителен. Получается, весь вклад Фауста в вопросы мировой важности ограничился тем, что он, старикан, соблазнил малолетнюю – а потом бросил ее, как последнее чмо. И таким образом ее душа, а вовсе не его, пострадала больше и естественным образом заслуживает куда большего нашего сочувствия. Возможно, конечно, я что-то недопонял, но теперь я вижу рассказанную Гете историю совсем в ином свете, нежели иначе (и как следствие вспоминаю некоторые подробности его личной жизни, о которых здесь не буду распространяться, дабы не уверен точно, байки это или действительно прискорбная правда).
[700x525]
Но что еще хорошего в спектакле – помимо этого удивившего меня открытия? Вот что запомнилось особенно.
Первое появление Фауста – сверху на него с грохотом падает кривой стул. Падает метре-двух от него, все, разумеется, было проверено и рассчитано, и артисту ничего не грозило… Но все равно впечатляет.
Читая книгу с зажженной спичкой в руках, Фауст водит спичкой не вдоль одной страницы, а вдоль всей книги, словно бы предложение не переносится на вторую строчку, а мирно продолжается на второй странице. Может, так и вправду тогда книги печатали?..
Один из самых эффектных эпизодов связан с появлением горящей лампы. Пока Фауст размышляет, указанные уже выше чертята проводят вдоль сцены провода и запускают по ним лампу, которая сперва бьется над Фаустом, а потом ненадолго замирает над книгой (типа, свет знаний, наверное). Потом снова толчется об героя и в результате добивается того, что Фауст горящую лампочку выкручивает. Светильник горестно просит вернуть ему столь радостный свет – и отвечая его безмолвной просьбе, Фауст позже лампочку вкручивает обратно.
На сцене образуются три тройки: двое по бокам, один в центре, двое качают центрального на манер маятника. В определенный момент впереди образуется четвертая тройка, в центре которой – сам Фауст, а раскачивают его – Бог и Дьявол (если я не ошибся и все правильно понял, то так зримо показаны метания героя между добром и злом).
Во втором действии, уже незадолго до воплощения Мефистофеля, дьяволята выкладывают на сцене в прямоугольник добрую сотню книжек и начинают создавать вокруг них ветер; странички очень красиво колышутся и трепещут.
Начало третьего действия: Мефистофель стоит у веревки, посреди которой – узел, клубок. Черт зажигает над ним лампочку на палочке. Потом образы разойдутся: лампочка останется у представителя темной стороны и, неприкрытая абажуром, будет беспощадно светить прямо в глаза – хоть отворачивайся; а узел (противоречий?) перейдет впоследствии к Фаусту.
Мефистофель подходит к краю сцены, освещенный таким образом, что его тени падают как на правую боковую стену, так и на левую – пример, заимствованный режиссером из своего же «Макбета». Почти сразу таким же макаром поступает и Гретхен: она садится на краешек сцены и сидя передвигается с правого ее конца на левый, напевая при этом красивую песенку; правая боковая тень постепенно уменьшается, левая – вырастает. Не то чтобы прям так уж и ново, но все равно получается достаточно красиво.
Принципиальный элемент оформления сцены – железные конусы-вигвамы. В первом действии их четыре, стоят они строго по углам сцены. Во втором их уже больше, но по-настоящему «играть» они начинают только в третьем акте, где их уже десять. Сперва из некоторых идет дымок; затем из одного вдруг появляется Фауст; в какой-то момент несколько «вигвамов» вдруг начинают кружится – внутри стоит по мужичку, который вертит конусы, держась за поручни. Разгадывать символику сего я предпочту оставить вам, дорогие читатели.
Кстати, хоть кто-нибудь дошел до этого места?.. Ау?.. А вот я весь спектакль посмотрел, с двумя небольшими антрактами – где-то четыре с гаком часа, да еще и хлопал в конце… Хочется завершить высокомерным «много думал», но это все же будет не совсем так – думать мне, увы, порою бывает просто некогда…
[700x525]