[170x250]
Печатается по изданию Москва, "Отчий дом", 1996 год - 351 стр.
© Сестричество во имя преподобномученицы великой княгини Елизаветы



11 июня 1904 года

5.30 утра, пора на вокзал; играет полковая музыка: «Всадники, други, в поход собирайтесь...» Итак, наступила минута бросить все родное, что так любил, для чего тратил силы: семью[1], жену, родителей, родных, духовных детей, церковь, школу, дом, библиотеку... Ох, Боже мой, как тяжело!.. Больно в сердце отозвался призыв бросить все и всех и идти в путь далекий на войну!.. Да, если бы не крепкая вера в святые принципы: «Вера, царь и дорогая Родина», то трудно было бы справиться с собою. Но сознание, что мы идем защищать эту «душу» русской жизни и ради этого жертвуем всем, одушевляет, и мы справляемся с собою, бодримся... Приехали на вокзал... масса народу всех званий и состояний... Господи, сколько любви, сколько искреннего сочувствия!.. У всех на глазах слезы, на устах молитвы и добрые пожелания!.. Вот пробиваются сквозь толпу два священника, о. Соболев и Гедеоновский, о. дьякон Институтский и дорогие мои Ив. Ал. и Ев. Ген. с певчими. Начался пред вагоном напутственный молебен. Все кругом плачут, слезы душат и меня. О, незабвенные минуты этой прощальной молитвы! Вот где познается, как глубоко западает утешение религии; молились все действительно от души!

Да благословит Господь устроителей молебна!.. Подошел о. Аркадий Оболенский с причтом; о. Григорий говорил прочувствованное слово о святости предпринимаемого нами подвига, о необходимости бодриться, даже радоваться, что удостоились такого жребия. Кончилась молитва. Я с родными в вагоне; жена держит мою руку и смотрит в глаза мои с такой скорбью, что становятся вполне понятны слова святого Симеона Богоматери: «Тебе же Самой душу пройдет оружие!» Да, еще не сразила никого из нас японская пуля, а оружие уже прошло души наши. Оля[2], отец и мать плачут; дети, мои милые сиротки и Пясковские[3], держатся за мою рясу; и глаза всех на мне... Ох, тяжело, креплюсь, но чувствую: еще момент — и стон вырвется из груди моей и я дико, неистово разрыдаюсь... Милая Оля, ей самой тяжело, а она меня утешает: как хорошо, что мы христиане. А в окно вагона смотрят не менее скорбные лица духовных детей — орловцев, беспрестанно входят в купе получить прощальное благословение, подают просфоры, подарки... И сколько любви и внимания в этих дарах: вот развертываю коробку — очищенные уже орехи сами как бы говорят: «Не портите зубы, мы уже покололи»; вот яблоки, апельсины, вино, консервы, нитки, иголки, шнурки; а вот и рогулечка костяная, чтобы батюшка в дороге занимался рукоделием[4], не скучал; книги; благослови, Господи, эту любовь Своею любовью!.. Под окном беспрерывно поют певчие: «Тебе Бога хвалим», «Под Твою милость прибегаем, Богородице», величание святому Митрофанию, «Аллилуйя» и др. Входит офицер и передает просьбу директора Орловского корпуса благословить кадетов, с радостью исполняю; я так любил всегда и кадетов, и их наставников; как отрадно было молиться с ними 8 ноября; да благословит Господь и их искренне религиозного отца — директора; с пути мысленно благословляю и его, и корпус. Простился с г-ном губернатором, с провожающими и снова в вагоне с родными... не верится, что вот сейчас все эти милые лица скроются с глаз надолго-надолго!.. Третий звонок, трубач подает сигнал ехать... сразу сердце упало. Еще раз прижал к груди своей жену и родных, но... сердце не камень, сколько ни крепись: все рыдают. Можно ли найти человека, который бы в эту минуту сдержал себя? Мне кажется, нет; по крайней мере, чего боялся я, то и случилось — разрыдался дико, страшно, казалось, вся душа выйти хочет куда-то, а пред глазами жена, почти упавшая на руки близких, родители, родные, народ... все рыдает. Господи, не дай переживать еще такие страшные моменты: кажется, не перенести. Поезд пошел, я уже без удержу плачу на груди моего дорогого доктора Ник. Як. Пясковского, который провожает меня до Тулы. Вдруг взор мой упал на ясно видимую из вагона полковую церковь, и снова слезы и рыдания вырвались из груди моей... моя родная церковь, школа, дом...[5] ведь каждый камень я знаю в них, а сколько пережито там сладких моментов религиозного восторга, общения молитвенного!.. Трудно не рыдать; все пережитое на том святом участке земли за семь лет при этом последнем взгляде пронеслось и вспомнилось в мгновение, и... естественно, я рыдал. Много значит участие в горе человека, особенно родного, друга; это испытал я на себе. Дорогой Коля всю дорогу до Тулы старался развлечь меня, хоть немного забыть столь внезапно наступившее одиночество, и, могу сказать по совести, его участие много облегчило мне горечь разлуки... Вот и родная Отрада[6]. Яков[7] выехал встретить меня на Степенном... Благословил я из окна вагона столь памятную и любезную мне рощу, Малыгину аллею, мой садик. Как я любил там гулять, размышлять, копаться, читать... прощайте, милые места, когда-то увижусь с вами? Мценск, и снова незабвенные лица духовных детей — Бойкины, Александрова и другие встречают меня; идем в вокзал; буфетчик, приняв благословение, подарил мне к чаю банку чудного меда... Слезы, благословение, молитвы, пожелания и здесь; Орел как будто еще не кончился, дорогой Орел. На станции Бастыево пришли проводить меня гг. Проташинские, ехали с нами одну станцию. Она (Евгения В. Проташинская) подарила мне ложку, прося ею есть и вспоминать ее. Все родное проехали, на станциях никто уже не встречает; сидим в вагоне и беседуем о жгучем для нас недавнем прошлом и будущих трудах. Что-то будет? Что? Воля Божия, без которой и волос не падает с головы человека. Дай же, Господи, смириться под Твою крепкую, мудрую и любящую руку! Подъезжаем к Туле, встречает комендант г-н Пороховников — чудный человек, ведет нас осматривать привокзальную новую церковь-школу... Я просто поражен: масса света, прекрасный иконостас из серого мрамора, а живопись монахинь-сестер Дивеевского монастыря выше всех похвал... Подали телеграмму от Ивана[8], извещает, что Оля после молебна и слова о. Аркадия Оболенского успокоилась; о, дай Боже. Спасибо дорогому Ивану, теперь и я поеду далее покойнее. Переехали на Тулу Сызрано-Вяземскую, сели в вагоны; простился с моим утешителем — Колей (доктором) и снова со слезами поехал на Ряжск, где стоянка два часа и обед. Устроились с Михаилом Матвеевичем[9] по-домашнему. Окончился навеки памятный день 11 июня; слава Господу, помогшему перенести его; дай, Боже, силы дождаться счастливого дня возвращения!

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] О. Митрофан Сребрянский, автор писем, бездетен, но у него на воспитании три племянницы-сироты. — Здесь и далее примечания издания 1906 г.
[2] Супруга о, Митрофана.
[3] Доктор, свояк о. Митрофана.
[4] О. Митрофан в свободные минуты занимался рукоделием.
[5] И церковь, и школа, и дом устроены почитателями о. Митрофана.
[6] Станция в двадцати четырех верстах от г. Орла, где о. Митрофан ежегодно гостил на даче.
[7] Кучер помещицы Краш., почитательницы о. Митрофана.
[8] Иван Арc. Рождественский, инспектор Ломжинской мужской гимназии, свояк о. Митрофана.
[9] Делопроизводитель Черниговского драгунского полка.

12 июня

12-е число прошло без происшествий. Ночь спал плохо. С утра занялся осмотром своего провианта и снаряжения; спасибо, что не сам укладывал — вот теперь на полдня интереса, а во-вторых, наверное, протестовал бы против обилия всего сверхнасущного, но теперь благословляю позаботившихся, так как и путь далек, и потребителей сколько угодно. Осмотревши вещи, занялся обозрением своей позиции — купе, чтобы получше устроиться. Как подобает истинно русским людям и христианам, первая моя забота была украсить свою походную храмину иконами: без них как-то неуютно и на душе непокойно. Устроился и радуюсь, как дитя... Смотрю на фотографию церкви, вспоминаю, как я шел, бывало, служить, вот на эти ступеньки всходил, на этой дорожке говорил с народом... а вот видна школа... в ушах воскресает веселый смех детей, вот мой домик, окошко; вглядываюсь, представляется, что смотрит лицо милой Оли, мамаши или дорогих деток... как они любили взором провожать и встречать меня... ах, далеко, далеко уже это теперь и еще дальше будет... Жутко!

Как я всегда был счастлив в моей семейной жизни. Как мне благодарить Бога, что Он удостоил меня принять под свой кров престарелых родителей и хотя немного послужить им. Вот и утешение, какого не купить за миллионы: на войну меня проводили и благословили родители своею рукою! Оля, родная моя Оля! Так и звучат в ушах ее слова: «Хотя бы раз мы поссорились в нашей прошлой жизни, все бы легче было прощаться...» Да, жили душа в душу, и не только в смысле земной любви и общения, но и в высшем смысле: во все, во что верю я, верит и она, к чему стремлюсь я, что предпринимаю, она вполне разделяет... Как хорошо трудиться вдвоем: посмотрю на церковь, школу, дом — ее участие везде, везде... Благодарю ее за все прошлое счастье!.. Группа с духовными детьми... Дорогие мои, сколько вы явили мне, грешному, любви и сочувствия!.. Ряжск; два часа стоим; пробовали пищу — хуже тульской. Идем обедать и на будущее время решаем, что Гуров[1] будет у нас хозяином. Господи, прости, начинаю грешить — есть скоромное, но что же делать в дороге; успокаиваюсь тем, что духовник разрешил. С нами обедал и едет племянник черногорского князя, молодой человек, Владо Божиевич Петрович, который по своему желанию идет постоять за искренне любимую им Русь-матушку. Он очень образованный, учился в Париже и Женеве; я часто с ним говорю; он очень любит Россию и от всего в восторге. Едем дальше, на станциях стоим страшно долго. Я хожу проведать своего Друга[2]; его полюбили все солдаты за кротость — смирнее всех в эшелоне.

Пока все здоровы и благополучны. Солдаты на стоянках резвятся, как дети, кувыркаются, рвут цветы, траву, украсили свои вагоны древесными ветвями, как в Троицын день. Никто из них не скучает. Кругом мелькают деревни, церкви, поля, леса, равнины... Хлеба плохи, погода прохладная, дождь; мы оделись во все теплое. Станция Сухарево. Подъезжаем, служится всенощное бдение. Служил молодой священник, пели два телеграфиста. Поставили свечи, приложились к Евангелию и поехали дальше... На душе стало легче, как будто камень свалился... как много значит привычка освящать богослужением праздничные дни.

13 июня

В 4 часа меня разбудили, подали телеграмму от М. П. Степанова[3] — очень было приятно. В 9 часов утра подъехали к станции Фитингоф; стоянка час, решили здесь служить обедницу. Я попросил у начальника станции разрешения совершить богослужение в станционном зале, что он сейчас же и сделал. Тогда я и Михайло[4] вынули походные ризы, Евангелие и крест — великой княгини Елисаветы Феодоровны, подаренные полку... зажгли свечи. Пришел генерал, офицеры, солдаты, и мы не спеша отслужили обедницу. Умилительно было чрезвычайно, пели все и молились от души. Вот уж благодарили мы тогда святой обычай ставить на станциях иконы; надо было видеть радость всех — от высших и до низших, все говорили одно: «Слава Богу, теперь и для нас настоящий праздник!» Я даже проповедь говорил на тему, данную дневным Евангелием, о необходимости смириться и в испытании не роптать на Бога, а веровать, молиться и твердо надеяться на помощь Божию. Было много народа и постороннего; при целовании креста я раздавал солдатам и народу книжки и листки, а господам офицерам — ладанки с 90-м псалмом; все благодарили. Поехали дальше. По дороге среди прекрасной местности на остановках часто играет музыка, и это хотя немного развлекает. По случаю воскресного дня на станциях масса народу, кричат нам «ура», просят сыграть «Коль славен», дают солдатам молоко, яйца, солому, папиросы... Приехали на станцию Пачелма; стоять два часа. Для нас накрыт большой стол; сели всей компанией обедать, вызвали музыку, которая играла весь обед; время прошло оживленно. Сюда прибыли окрестные помещики с семьями. Внимание нам оказывалось повсюду самое сердечное. При криках «ура» поезд наш тронулся; пошли чудные леса. Ночь наступила дивная, лунная; приехали на разъезд тридцать первый, и здесь снова стоим час среди дремучего леса, облитого светом луны! Что это за восторг, такой ночи никогда не забуду. Конечно, о сне никто и не думал, все офицеры вышли гулять, а солдаты аукались, и отзвуки голосов их разлетались далеко-далеко.

14 июня

В 9-м часу утра подъезжаем к Пензе. Пенза расположена на горе и производит прекрасное впечатление; хорош вокзал. Поехал посмотреть город и купить кое-что. Насколько хороша Пенза из окна вагона, настолько же грязна и неприглядна внутри. Наш Орел — столица перед нею. Тронулись далее. Путь лежит среди дремучего краснолесья; остановились на разъезде Алеевка и пошли гулять по лесу.

15 июня

Утро. Приехали в Сызрань; город в стороне. Получил телеграммы из Орла, от духовных детей. Встретили эшелон Нежинского полка и с ним принца Персидского[5]; приятно было повидаться, я так любил его всегда. Тронулись и мы с Михаилом; в купе у генерала отпели панихиду по его брату Александру на ходу. Завиднелась красавица Волга. По ее берегу мы ехали целый час; что за красота, что за многоводье!.. Идут пароходы в пять этажей, тянутся баржи, плоты, всюду жизнь, движенье! Предстояло переехать Волгу по мосту длиною верста с четвертью. Я сел на площадке вагона и, вооружившись биноклем, стал смотреть. Красивее и грандиознее зрелища я и представить себе не могу; описать не берусь, это надо видеть; я даже боялся ехать, как будто по ниточке какой шел поезд и вот-вот она порвется, но Господь помог: проехали благополучно. За Волгой уже другая картина; степи и природа мне знакомее, более походят на Морозовскую[6], население реже. В Самару приехали уже в 9 часов вечера. Город хороший, но вокзал плохой.

16 июня

Сегодня так прошел день, что и писать нечего: все повторилось, что и прежде. Приехали в инородческие места: татары, башкиры, мордва, черемисы. Продают кумыс.

Бугуруслан очень красивый город издали, только лишен растительности. Целый день едем отрогами каких-то гор. Обедали в Абдулино, пища была плохая. Все здоровы.

17 июня

Уфа. Утро. Чудный вид на город, расположенный на крутой горе. Длинный мост через реку Белую проехали благополучно; мосты все охраняются часовыми. От самого Бугуруслана стали попадаться татарские деревни с мечетями. Странное с непривычки впечатление производят эти минареты с полумесяцами... в России и — полумесяц свободно сияет над селом, а говорят еще о русской нетерпимости. И сколько таких сел проехали мы?! Но до чего страшны татары здесь, в своей обычной обстановке, грязны и безобразны; башкиры тоже. Я раньше думал, что только наши мужики отличаются нечистоплотностью, однако и инородцы такие же; постройки их точь-в-точь русские, мечети деревянные, небогатые. В Уфе на вокзале встретил меня подполковник Быков с женой, бывший у меня в Орле; очень хорошие люди; провели со мной полтора часа. В 9 часов тронулись далее. Нас предупреждали в Уфе, чтобы мы весь день не ложились отдыхать, смотрели в оба, так как виды откроются очаровательные. Действительно, что пришлось увидеть, то и описать трудно. С одной стороны большая река Белая, по которой плывут пароходы, плоты; с другой — горы, сплошь покрытые дремучими лесами. Это начались предгорья Урала; но эти виды были только цветики, ягодки же впереди. Станция Аша Балашевская. Подъезжая к ней, мы увидели огромную гору, покрытую лесом, конусообразную — как будто кто нарочно убрал ее зеленью. Все назвали ее «красавица», да и по достоинству! Тронулись далее и буквально замерли от восторга; все высыпали к окнам, боялись потерять мгновение: переезжаем Уральские горы, едем по берегу горной и быстрой речки Сим, между огромных гор и скал; все покрыто чудным лесом! Горы и скалы одна причудливее другой: то конус, то опрокинутая чаша, то вдруг совершенно отвесная скала страшной высоты, из красного камня, как обрубленная и полированная, с трещинами, пещерами! Живо представилась Афонская гора с ее подвижниками. Смотря на эти горы, скалы и пещеры, так и кажется, что вот-вот выйдет из них какой-нибудь старец вроде о. Петра Афонского и благословит нас, но... это только кажется, на самом деле всюду грязные татары и заводские рабочие! Вдруг сердце замерло: мы несемся в упор прямо на огромную скалу... Еще минута — и разобьемся, но внезапный поворот — и пред глазами эта гранитная громада открыла как бы зияющий зев, готовый поглотить нас... она, оказалось, рассечена могучею рукою человека на две гранитные половины, и мы несемся по длинному каменному коридору; невольно у всех вырвался крик восторга... вылетели из каменных объятий и снова мчимся, извиваясь змеею по берегу рек Сима и Юрюзани. Какие чудные горные реки, быстрые, бурные; часто встречаются малые водопады. Коридоров было несколько. До вечера видели два завода сталелитейных с заводскими селами. Как красиво они расположены между горами, производят совершенное подобие аулов; живут, очевидно, зажиточно: соломы нигде не видно, везде крыши деревянные и железные. Особенно поразила меня белая часовня на высокой-высокой горе над заводом: стоит, как святой часовой, над Уралом, выше всех минаретов и осеняет крестом своим всех этих тружеников стали и угля, копающихся в уральской старой груди! Ах, красота, красота природы, как она возвышает душу, приближает к Богу!.. Офицеры говорят мне: «Смотря на окружающее, можно ли не верить?» Да, если бы всегда и все обращали внимание на окружающее и искали истины, то много-много природа помогла бы нам! А все-таки мы уже оканчиваем Европу и въезжаем в Азию... Прощайте, европейцы, мы становимся уже азиатами, но, поверьте, любить вас искренне не только не перестали, но еще больше любим, сердце так и рвется к вам, только вас здесь не хватает, кажется, бросил бы всю эту красоту и полетел к вам... Однако стальная машина не дремлет, а все тащит, не к вам, а от вас, все вперед и вперед! Дорога крайне опасна: с одной стороны отвесные скалы, с другой — быстрая река, а поезд бежит, постоянно изгибаясь, то вправо, то влево; случись крушение — спасения нет! Что за воздух в горах, как он чист и свеж, настолько, что на очень далеко отстоящей от нас горе собравшаяся вокруг костра толпа рабочих разговаривает между собой и мы слышим даже отдельные слова... Вечер; всходит огромная луна; как горный фонарь, выходит, осматривает: все ли горы в порядке и на местах, не нарушили ли данной им Творцом гармонии? Вот он (фонарь) в верху горы, вот нырнул в долины и медленно, покойно уходит в высь небес... Все в порядке, горы — не грешные люди, они не пойдут против законов Вседержителя!.. А вот каким темным покрывалом ложится тень от больших гор на меньшие и на долины. Ах, эти долины! Они сейчас скроются в этом темном покрове, а как они хороши днем, при свете солнца!.. Змейкой бегут по ним серебристые горные ручьи, переливаясь тысячами самоцветных камней... Ярко зеленеет трава, прямо блестит, ни пылинки, и все покрыто цветами разных сортов, точно ковер, подобного которому не было даже у Соломона. Я забрался на открытую платформу, сел на козлы командирского экипажа и отдался в уединении думам о пережитом сегодня.

18 июня

Встал в 3 часа утра; от сильного тумана ничего не видно. В 4.30 приехали в Златоуст. Осталась одна станция — и Европе конец. Решили отслужить молебен на границе. Проехали станцию Уржумка — последняя европейская, и я начал служить молебен; во время пения тропаря святому Митрофанию тихо, замедливши ход, подъехали к заветному каменному столбу — границе Европы и Азии и при пении «Иисусе Сладчайший, спаси нас», «Пресвятая Богородице, спаси нас» переехали границу; я, стоя на площадке вагона, благословил Европу, затем, обернувшись, благословил Азию. Минута эта была памятная на всю жизнь; по окончании при пении «Спаси, Господи, люди Твоя» все прикладывались ко кресту, я обходил вагоны. Горы оканчиваются. Проехали станцию Хребет и теперь зигзагами спускаемся с Уральских гор в сибирские долины. Сейчас Челябинск, здесь дневка. Слава Богу, первую часть пути совершили благополучно, только одна лошадь пала во 2-м эскадроне. В 4 часа вечера приехали в Челябинск; города почти не видно: он на равнине в двух верстах от станции. Господи, что здесь, на военной платформе, творится, прямо столпотворение вавилонское: собралось шесть эшелонов наших да столько же 52-го Нежинского драгунского полка; масса лошадей прямо около платформы в куче, все привязаны к временным веревочным коновязям; ржание, визг, крики солдат на лошадей, масса оружия, седел, фуража, солдат, офицеров... все суетятся, кричат, спрашивают... затрепали бедного коменданта!.. На самом вокзале не лучше, тоже толпа, и притом не только наполняет зал, но прямо на платформе расположились дамы, сестры милосердия, врачи, офицеры, солдаты, серые мужики; все это сидит, иные прямо на полу, другие на чемоданах, узлах!.. Здесь же едят, пьют чай, снуют носильщики, орут благим матом дети!.. Захотелось мне пойти в буфет выпить воды содовой; вхожу, едва протолпился, спросил бутылку клюквенного квасу, так как вода выпита вся (жара здесь более тридцати градусов), кое-как выпил, сам подошел к буфету — заплатить, никто не спрашивает платы: нет возможности уследить, все столы заняты сплошь и междустолия... Бежит солдат и говорит мне: «Вас спрашивает какой-то священник!» Иду и кого же вижу? Брат о. Аркадия из Екатеринбурга приехал встретить меня. Я был очень рад ему, поговорили с ним около часу. В это время приехала Наталья Аф., и я поехал к ним на их городскую квартиру. Еду на извозчике в город... широкие улицы, хорошие дома, даже электрическое освещение; одно плохо — улицы все немощеные. Город большой — до тридцати тысяч жителей. Меня поразили здешние лошади: маленькие такие, но сильные и бегут страшно быстро; растительность на них очень большая, грива — до земли. Проехали мимо красивого женского монастыря, рядом духовное училище с отдельною при нем церковью. Встречаются прямо-таки поразительной архитектуры дома, построены сплошь из гранита, например железнодорожное собрание. По приезде на квартиру выпили по стакану чая и с г-ном Карцевым отправились в баню... Хочу завтра поисповедаться и приобщиться Святых Тайн; о, если бы это удалось, как я был бы рад! Радушная хозяйка к нашему возвращению уже приготовила уху и мягкую постель. Приятно отдохнуть после долгого путешествия в вагоне! Много получил здесь писем от духовных детей.

19 июня

Ночевал у Карцевых; встал в пять часов утра и отправился в женский монастырь исповедаться и приобщиться Святых Тайн. Пришел в монастырский собор как раз в то время, как монахиня только что начала читать правило ко святому причащению; я прослушал его. Затем явился молодой монастырский священник, оказавшийся нашим, воронежским, даже соседом из Россоши; он предложил мне отслужить литургию, на что я с радостью согласился. Поисповедавшись у старца, я совершил святую литургию, первую в Азии. Отлично пели монахини. Приятно было служить: и храм прекрасный, и пение стройное, но люди — ни души знакомой, родной... так и замрет сердце, как оглянешься на народ! Как я рад, что приобщился Святых Тайн, где теперь еще придется?! У игумений, по приглашению, пил чай. Монахини очень ласково приняли меня. Простился и отправился на станцию. Стоит сибирский поезд, везет пассажиров на Иркутск, и между ними отряд сестер милосердия...

Посмотрел я на них: почти все завиты, напудрены, надушены, затянуты в корсеты и довольно свободно позволяют ухаживать за собой совсем незнакомым им офицерам!.. Больно чрезвычайно смотреть на это; утешаюсь одним, что там, на полях битв, увидя страдания людей они забудут о себе и послужат ближним всей душой. Подали поезд. Нам отвели чудный пульмановский вагон второго класса; мне дали отдельное купе, и я устроился в нем, как дома, с полным комфортом.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Офицер Черниговского полка.
[2] Лошадь о. Митрофана.
[3 ]Генерал-лейтенант, состоящий при его высочестве московском генерал-губернаторе.
[4] Церковник.
[5] Принц служил в Черниговском полку и, будучи магометанином, очень уважал о. Митрофана.
[6] Село, где прежде служил о. Митрофан, в Воронежской губернии.