Это цитата сообщения
транжИрка Оригинальное сообщениеПлатье для диктатуры пролетариата
В воскресенье любимый супруг купил мне новое платье, и вчера я его уже гуляла, играла и сама собой любовалась.
Если бы не новое платье к вечеру некоторых детей поубивала бы за болтливость и плохое поведение, а так выжила, только спать хотелось страшно. Все-таки на мои нервы кусок-другой мануфактуры всегда действовали укрепляюще.
Матушка моя тоже регулярно принимала от нервов новое платье.
Начиналось все с похода в универмаг. На меня универмаг нагонял невероятную тоску, мне было жарко в его пахнущих пудрой гулких внутренностях. Я маялась в колючем шарфе, вставала коленями на узкую доску вдоль прилавка, куда ставили набитые сумки, и клала подбородок на холодный серый пластик. На стекло было класть приятнее, но оттуда гоняли продавцы, боявшиеся разбирательств со стоимостью стекла.
В универмаге вдоль стен на серых рельсах были развешаны одинаковые мешковатые платья казенных расцветок. Меня когда-то поразило одно платье - на темно-коричневом фоне много-много маленьких оранжевых ромашек и оранжевая же атласная тесемка на круглом воротнике впереди. В это полагалось одеваться передовице производства, знатной ткачихе или вальцовщице-каландровщице. На желтых картонных бирках чернели закадочные артикулы и цифры 164-88-96.
Потом я выросла и поняла значение этих цифр, но так и не смогла понять почему отечествненая промышленность выпускала одежду на женщин-груш. Купленное в магазине приходилось ушивать в талии и бедрах, потому что костюмы никогда не продавали по частям, а только целиком. Повздыхав в конфекционе - современные дети не знают этого слова, а оно, между прочим, означет готовую одежду; на крыше универмага красовалась стеклянно-безличная "Женская одежда", а внутри на табличке уточняли: Конфекцион - мама шла в отдел тканей.
Там пахло свежей краской от пыльных рулонов ситца и чужой собакой от траурных складок штапеля в деревянных шкафах. Мне всегда нравились ситцы, с их наивно-вульгарными узорами, яркими как детская раскраска. Мать шипела, что они годятся только на занавески в деревенском доме, и, скорбно поджав губы, перебирала плательные ткани. Они обычно носили псевдоромантические имена - Руслана, Восход, но женщины обсуждали их по-старинке - бостон, габардин, креп-жоржет, креп-шифон. Ничего этого в магазинах, конечно, уже не было, была какая-то колючая полушерсть и скользкий ацетатный шелк, из которых в конце концов и шили.
Женщины тогда были неприхотливые. В универмаге, под большими черно-белыми фотографиями с моделями Дома мод продавалась черная тушь, в которую полагалось плевать, чтобы нанести ее на ресницы лохматой от наросшего гуталина щеткой. Продавались ярко-красная и морковно-оранжевая помада с приторным запахом кокоса; продавались голубые и зеленые тени, шампунь "Аленка" в стеклянных бутылках, краска для волос каштановая (на коробке три локона - черный, коричневый и желтый, а цвет волос получался всегда одинаковый, мертвенно-коричневый) в стеклянных пузырьках, духи "Ландыш", шершавые капроновые колготки телесного цвета и сапоги "Скороход", с толстыми резиновыми каблуками, оставляющими черные полосы на линолеуме, и бесформенными круглыми носами. Еще продавались тяжелые пальто на ватине, с обрывком норки или песца на воротнике, фетровые шляпы с пластиковыми брошками, серые и светло-коричневые трикотажные чулки и атластные бюстгальтеры неприлично-пастельных цветов. Женщины кротко носили эти фанерно-жесткие внутри сапоги, тяжелые промокающие пальто, и их коленки между грубыми сапогами и жесткими юбками были так беззащитны в дешевом капроне, так сиротливы в убогом трикотаже, так неприглядны, так асексуальны и неженственны.
Иногда среди моря серости попадались удивительные вещи, на которые выписывали ордер на серой бумаге, платили в кассе, и бережно держа две драгоценные бумажки, ордер и чек, получали покупку в отделе. Отрез несли к закройщице, работавшей тут же в отделе. Она рисовала фасон на оберточной бумаге, потом круглым мелком наносила выкройку на ткань, и большими чугунными ножницами со скрипом резала ткань. Дома раскрой аккуратно раскладывался на столе, на середину комнаты вытаскивалась швейная машинка, зажигалась самая яркая лампа и округлые куски превращались в платье. Бумажкная выкройка аккуратно складывалась и убиралась в альбомы с репродукциями, чтобы по ней еще что-то сшить. Хорошо помню два невероятно красивых платья, сшитых к свадьбе моей намного старшей кузины - светло-фиолетовые лилии на темном малиновом фоне, из трикотажа, и шелковое платье светло-бежевого цвета с редкими узором из бирюзовых тюльпанов. Когда они стали старыми, я спрятала их в шкаф, надеясь, что когда-нибудь смогу их носить, но я только ростом удалась, а в бюсте мне родительницу ни в жисть не догнать.
Потом сшитые платья носились годами, моды как таковой в Союзе не было, фасоны не менялись. Для платьев не менялись и сезоны, было простым делом надеть зимой летнее платье, просто накинуть сверху шерстяную кофточку, и все. Помню новогодний огонек на работе у матери - половина женщин в ацетатном шелке с цветами, кофтах и зимних сапогах. Со временем платья превращались в юбки на резинке или кофточки, потом в лоскуты, потом в тряпки, потом в неясные тени на черно-белых фотографиях. Они умирали вместе с эпохой, а не с модой, и они были частью эпохи.