покопавшись в дебрях своего компьютера, нашла это произведение. к сожалению, имя автора мне неизвестно.

Когда я набрала слово Алабамы чертов ворд автоматически сделал первую букву заглавной Ну и ФИГНЯ Я пишу вовсе не об американском штате я не знаю вообще что такое Алабама а он все исправляет и исправляет
Восемнадцать наверное одно из моих любимых чисел Почему не скажу просто мне не объяснить этого Сакральное какое-то число Почему-то говоря о каких-нибудь поддающихся счету действиях я чаще всего исчисляю их восемнадцатью восемнадцать раз тебе говорю восемнадцатый зевок зверь восемнадцати голов у меня не восемнадцать рук и так далее
Что касается призраков то из великого множества оных мне хотелось бы поподробнее остановиться на призраках прошлого Вы удивитесь но это самые интересные из настоящих реально существующих призраков Описывать такие проявления человеческого воображения дело неблагодарное но чрезвычайно интересное и затягивающее Ради собственного удовольствия попробую сделать это

1.
Я поняла, на что похож вид из окна. Это как черно-белая стереокартинка (такие сейчас иногда печатают на последней полосе рекламных газет), в которую вглядываешься, но главного никак не увидишь. И, когда убеждаешься в тщетности рассмотреть, понять истину, замечаешь все больше и больше мельчайших деталей, пока они не сливаются в одну серую массу, начинающую расти, двигаться перед глазами, пока не дрогнут ресницы, пока не моргнешь и тогда все сначала…
Наверное, я любила ее. «Наверное» – это оттого, что сейчас, вспоминая те дни, наши с ней дни, я пытаюсь отыскать иные мотивы своей тогдашней потребности быть рядом, заботиться, вовремя возвращаться, смеяться, если ей весело, плакать, если ей грустно, чувствовать ее боль, дарить ей подарки и много-много всего другого. Эта потребность была взаимной. Мы отдавали друг другу то, что пожалели бы для кого-то еще, мы делили кров и постель, честно оставляли половину какой-нибудь вкусности и непременно делились и своей половиной. Но при всем при этом мы читали разные книги, нам нравились разные фильмы, наши внутренние миры формировались разными условиями. Она никогда не читала газет, редко смотрела новости и научно-популярные программы, она ходила к гадалке и верила в приметы; она обожала всевозможные психологические тесты и гадала по китайской «Книге перемен». А я, я собирала статьи и монографии по истории английского парламентаризма, читала Монтеня и Сартра, на моей прикроватной тумбочке навсегда поселились потертые «Энеида» и «Божественная комедия», а в рабочем столе несколько покетов Стивена Кинга и словари, всевозможные словари; я покупала «Коммерсант» и «Эксперт», «Деньги» и пачки разных газет, правда, с появлением доступного Интернета я все реже и реже брала бумажные журналы, газеты, да и книги тоже; «Книга перемен», как и «Библия» существовали для меня только в качестве исторических источников, гороскопы и популярная психология могли здорово повеселить; я не любила, в отличие от нее, ходить в кинотеатры, а фильмы, старые и новые, предпочитала смотреть в одиночестве на диване с пультом видика и миской яблок.
Все это говорит об одном – при всей близости у каждой из нас была собственная жизнь. У нас почти не было общих друзей, нас интересовали абсолютно разные типы мужчин – в момент влюбленности ей, непременно, нужно было страдать, для меня, в первую очередь, выстроить дружеские отношения; в ее жизни всегда должна была быть интрига, в моей компромисс чаще превалировал над бурными выяснениями отношений.
[650x430]

Но наступали вечера, весенние, летние, осенние, зимние, и мы возвращались домой, туда, где были только я и она. Мы располагались на кухне, пили зеленый чай – она с молоком, я просто так, жевали какие-нибудь сухофрукты зимой, клубнику и крыжовник летом и устраивали друг для друга сеансы психоанализа (мой шутовской термин), потом перебирались к телевизору, чтобы просмотреть давно взятую в прокате видеокассету или КВН, или какой-нибудь концерт. Летом для проведения наших «сеансов» мы часто выбирались на улицу, тогда вместо чая и ягод в ход шли бананы или мороженое в стаканчиках – ей шоколадный пломбир, мне сливочное с изюмом. Нам было хорошо вдвоем, тогда мы были нужны друг другу…
А что же сейчас? О, сейчас, мы стали призраками. И тот наш мир – наш дом, вечера, бессонные ночи на кухне, сигаретный дым и пьяные слезы – это тоже теперь призрак. Иногда это напоминает о себе, подбрасывая старые вещи – записки, книги, фотографии, одежду, музыку; звуками в ночной тиши, а иногда это вроде дежавю…
Я уже давно живу одна. И я по-прежнему не одинока. Ценность моей жизни измеряется не деньгами и профессиональными достижениями. Я перестала искать себя в других и все реже и реже соглашаюсь на участие в «сеансах психоанализа» - мне это теперь не нужно. Я помогаю близким, но никогда не прошу о помощи. Я гуляю с соседской собакой, но мне никогда бы не пришло в голову обзавестись собственной. Я все так же не люблю кошек и поэтому подумываю взять в свой дом котенка, чтобы не забывать о независимости (пусть, черт возьми, мнимой), интересно, смогли бы мы жить сами по себе в одной квартире. Глупо это все.
Собаки, кошки, люди, женщины… Наверное, я не любила ее или любила… Я смотрю в окно. За стеклом кончается зима, там все дышит ожиданием, а здесь, с другой стороны – монитор и клавиши, и еще лицо – ее лицо. Я смотрю в глаза на старой фотографии и не могу вспомнить, что они отражали тогда. Впрочем, это не важно. Мы не пишем друг другу писем, мы забыли про телефон или он не существует для нас, как не существует уже нашего мира.
Сейчас я встану, пройду на кухню, сварю себе очень крепкий кофе. С тех пор как она уехала, я пью только кофе – крепкий, черный, горький кофе. Я бросила курить, но где-то в ящике стола должна лежать еще не пустая зажигалка. Фотобумага горит очень хорошо…
Я не смотрю телевизор и не читаю газет, редко слушаю радио, а в Интернете меня интересует только мой почтовый сервер. И еще, я стала чаще ходить в кино… Упала ложка, есть такая примета…

2.
Ему приснилось, что она ушла.
Она ушла, чтобы никогда больше не вернуться к нему, чтобы никогда не вернуться куда-либо вообще. Ему приснилось, что она умерла. Он плакал во сне. Все, какие только возможно, чувства от утраты были пережиты им.
То, что осталось к моменту пробуждения, носило имя безысходность. Подушка была влажной от слез, руки судорожно сжаты, в горле ком и еще ему было безумно холодно. Этот холод, когда он проснулся, поверг его в панику. Он отчаянно боялся повернуться. Сделав пару сильных выдохов, он, наконец, решился…
Она крепко спала на правом боку, свернувшись в своей любимой позе. Ее едва слышное дыхание прозвучало для него громким гимном радости. Ему казалось, он слышит стук ее сердца. От облегчения глаза его наполнились горячими слезами. Осторожно, боясь потревожить, он придвинулся к ней. Стянув аккуратно край одеяла, он поцеловал ее теплое плечо. Уткнувшись лицом в ее рассыпавшиеся по подушке волосы, он снова заснул. Больше в эту ночь ему ничего не снилось. Но, проснувшись, он помнил свой ночной кошмар, а весь день его сопровождали печаль и обреченность…

3.

Никогда не говорите никогда. Быть уверенным в том, что с вами такое точно никогда не произойдет, чаще всего означает вашу готовность к чему-то из ряда вон выходящему, более того, вы желаете этого, вы провоцируете.
«Нет, мне бы никогда больше не хотелось увидеть, каким он бывает. Пусть сегодня он спокоен, пусть он гордится мной, но я лучше буду вдалеке страдать от угрызений совести, чем беспомощно подавлять в себе желание покончить с ним раз и навсегда. Я много раз, нет, я слишком часто представляла себе, как буду это делать, что послужит мне оружием, что я скажу, наконец. Но главной причиной моего побега служит все-таки то, что я поняла в следующий раз я уже не смогу сдержаться. Поэтому, я уезжаю отсюда, уезжаю раз и навсегда…/13 марта 199.. года/.»
Она отправила мне свой дневник по почте.
«Знаешь, - писала она, - однажды дав себе зарок, мы обрекаем себя на поиск того, от чего стремимся уйти, избавиться, иногда даже спрятаться. Сейчас я не могу воспринимать это все иначе. Когда-то очень давно я мысленно моделировала все ситуации, которые, как мне казалось, могли бы здесь возникнуть. Я мысленно столько раз переживала его смерть, что когда все произошло, не испытала ничего, кроме облегчения. И сейчас, когда думаю о нем, когда пишу эти строки для тебя, я не испытываю того чувства, которое, как мне представляется, должно содержать в себе и горечь утраты, и вину, и что-то еще, но я не знаю имени этой эмоции…»
Далее следовал рассказ о том, что мы все хорошо знали. Знали, потому что были рядом, знали, потому что эту историю обсуждали на страницах большинства местных газет, знали еще и потому, что иначе просто не могло быть. С момента первой записи, появившейся в ее дневнике, до того, как этот дневник, впрочем, дневником эту тонкую тетрадку назвать довольно сложно, оказался у меня на письменном столе, прошло почти два года. Двадцать два месяца, которые стали для нее и для нас всех слишком длинными. В бегах она была не долго. Пожив пару месяцев у какой-то мне не знакомой подруги, она перебралась к престарелой тетке, где тоже не задержалась. Истинная причина ее возвращения домой мне была не известна, но, я полагаю, все дело было в деньгах. Постоянного мужчины у нее не было. А те, кто периодически возникали, редко что-либо знали о ее бедственном положении. К нам за помощью, с тем, чтобы попросить в долг денег, она не обращалась, а наши предложения отметала, ссылаясь на самодостаточность и постоянный приток средств от всевозможных подработок. Короче говоря, после того, как ее хорошенько прижала нужда, она решила вернуться. Но не прошло и четырех ночей, проведенных ей в своей старой кровати, как все произошло. Я не стану описывать все подробности, вы их сами можете найти в газетах, но в двух словах – она убила его. Ее признали невменяемой в момент совершения преступления, и сейчас она проходила курс лечения в психиатрической лечебнице. Когда мы навестили ее в первый раз, она, смеясь, сказала: «Я знала, что буду здесь еще раз. И еще, он говорил правду, здесь, действительно, больше уголовников, чем подлинных психов. А, когда я выйду, я открою курсы для тех, кто хочет откосить от армии и заработаю кучу денег…»

4.
Иногда я тоже влюбляюсь. В девушек. Да-да, как бы странно это не выглядело, впрочем, выглядеть странно, это не может, потому что кроме меня этого никто не замечает. Это всегда бывает по-разному. Но что-то общее сторонний наблюдатель, наверняка, увидел бы. Наверняка, мне нравятся какие-то определенные девушки.
Вот, например, вчера. Утро, не выспалась, как можно не выспаться только в четверг. Четверг вообще особенный день недели. В четверг усталость наваливается с самого утра: еще в постели, еще ноги не коснулись пола и не пустились в поиски тапок, еще только зазвучали аккорды какой-то утренней песни по радио (еще полежу немного, пока не начнется какая-нибудь русская), а она уже тут как тут. Эту усталость не сможет победить ни холодный душ, ни густой и горький кофе. Эта усталость пройдет с тобой весь день бок о бок, ни на минуту не отстанет, не устанет…
Так вот, как добиралась до остановки трамвая, не помню. Наверное, был переполненный автобус или троллейбус, возможно, кто-нибудь наступил на ногу, а кто-то дышал перегаром, у какой-то женщины были отвратительные дешевые духи, а кондуктора никто не хотел замечать. Нормально, обычно, как всегда, ничего сверхъестественного…
Трамвайная остановка – место ничем непримечательное, собственно остановку замечаешь только тогда, когда не удается догнать трамвай и приходится дожидаться следующего. Вчера я бежала так быстро, как могла это делать в четверг и, само собой, не успела. Отдышалась, огляделась и…. Да, я увидела, увидела ее, девушку своей мечты. О, Боже, и какое мне теперь дело до того, что сегодня четверг, пусть усталость умрет от ревности (а если она попытается, как Отелло, разобраться со мной?), пусть весь мир ждет свои трамваи, I’m in love. Стараюсь незаметно рассмотреть ее, оглядываюсь несколько раз, осторожно собираю в памяти мозаику ее дивного лица, да, черт возьми, я бесцеремонно пялюсь, пожираю взглядом, я должна запомнить, пусть только до вечера или, может быть, даже до обеда….
По кольцу с грохотом приближается мой трамвай. Оглядываюсь, она остается ждать, ей нужен другой номер, мне очень или не очень, но жаль. Впрочем, так всегда. Я к этому давно привыкла.
Двери закрываются, трамвай трогается, не думаю, что где-то еще раз увижу и узнаю ее….
Усталость тихонько царапает меня своим коготком вдоль позвоночника, тем самым, напоминая о себе. Она готова простить, забыть, и предлагает подремать на теплом сиденье. Я соглашаюсь, включаю генератор неслучайных приятных снов и... вижу ее большие синие глаза….
Черт, говорят, цветные сны снятся шизофреникам.

5.

Осталась только музыка.
Этот карнавал давно уже кончился, а разный мусор - бумажки и разбитое стекло, обрывки масок и костюмов шутовских и много-много всего – еще не убран. Вот чей-то веер, здесь – перчатки, на полке в прихожей поселился чужой зонт, на стеллажах пришлые книги, на кухне под раковиной бутылки, бутылки, бутылки; в ящиках стола нездешние кассеты с неинтересными, но модными когда-то фильмами, диски с глупыми играми, игральные карты, зажигалка, сигара, фотографии незнакомых людей (странно, как я попала на этот снимок), открытки, записки, письма, дискеты и мотки фотопленки.
Однажды я проснулась и не смогла вспомнить вчерашний день. То есть, я помнила о том, что в нем происходило, но сколько-нибудь ценного для себя события не нашла. То же самое произошло с позавчера, позапозавчера, с событиями недельной давности, тем, что происходило со мной год, два, три, пять лет назад. Исчезла связь. Точнее сказать, ее иллюзия.
Я выбрала одиночество.