Эта женщина сумела взбудоражить весь Париж 19-го века. Одни мужчины ее боготворили, увлекаемые её страстью, внутренним огнем, жаждой жизни и силой духа, другие же считали ее бессердечной и непостоянной, резкой и грубой, испытывали отвращение, считая слишком дерзким то, что она носила мужской костюм и постоянно курила сигары, презрительно кривили губы, упоминая о ее бисексуальности. А она абсолютно не считается с мнением общественности относительно ее пристрастий и выступает против  мужского шовинизма по отношению к женщинам. Её, Аврору Дюдеван, обвиняли во всех смертных грехах, и даже сейчас, спустя сто двадцать лет после смерти, личность Жорж Санд продолжает будоражить воображение не меньше, чем ее романы. Возможно, это и есть бессмертие. 

[500x500]

Амандина-Люсиль-Аврора Дюпен появилась на свет 1 июля 1804 года в Париже. В этот день ее отец Морис Дюпен импровизировал на своей кремонской скрипке, и под эти звуки его жена Софи-Виктория в прелестном розовом платье танцевала контрданс; почувствовав легкую боль, она вышла в соседнюю комнату. Через минуту послышался крик новорожденной...

Девочка уродилась резвой, горячей и непослушной. В 13 лет она шокировала сверстниц барышень и их родителей тем, что в сюртуке, фуражке и с ружьем через плечо отчаянно гонялась за зайцами и отлично ездила верхом. Впрочем, сама себя Аврора называла «полубарышня-полумужичка». Двойственное происхождение доставило ей в детстве много горя. 

С одной стороны, Аврора была правнучкой знаменитого маршала Франции Мориса Саксонского, безрассудно смелого и такого же безрассудно веселого: он учил, что французы побеждают только тогда, когда их ведут в наступление весело. При войсках маршала всегда содержалась группа комедианток, и о сражении, назначенном на следующий день, как правило, сообщали со сцены. Будущая Жорж Санд унаследует эти фамильные веселость и оптимизм. Неунывающим характером отличалась и ее бабка — Мари-Аврора Дюпен де Франкей — незаконная дочь маршала. Она настойчиво бомбардировала правительство прошениями признать Саксонского своим родителем, и после энной попытки парижский парламент удовлетворил-таки ее требование. Оставшись вдовой после смерти мужа, Дюпена де Франкей, бабка Аврора оказалась вовлеченной в драматические события 1789 года. Справедливо опасаясь революционных катаклизмов, она спрятала в кирпичной стене одного парижского двора серебряную посуду и драгоценности. Но поскольку в обычае были доносы, какой-то доброхот донес на Аврору Дюпен Революционному комитету. Ее арестовали и посадили в монастырь. Дешартр, воспитатель сына Авроры, Мориса, и сам 11-летний Морис — будущий отец Жорж Санд, ночью пробрались к тайнику и уничтожили находящиеся там бумаги, весьма компрометирующие госпожу Дюпен в глазах революции. Это был поступок очень смелых и верных людей. Однако, к счастью, пришел термидор и Аврору выпустили. 

Эти истории, рассказываемые бабкой впитывала юная Аврора, на них формировался ее характер. Бабушка Аврора, обожая и балуя внучку в громадном наследственном поместье Ноан, близ Берри, не сочла, правда, нужным рассказать ей о том, как отговаривала своего сына Мориса, ставшего блестящим военным, вступать в брак с вульгарной простолюдинкой Антуанеттой-Софи-Викторией Делаборд, дочерью парижского птицелова. Но Морис выказал себя человеком чести, и незадолго до того, как Софи должна была родить, женился на ней вопреки воле любимой матери. Увы, благородный Морис погиб в августе 1808 года, наскочив ночью верхом на груду камней. Смешливая, злоязычная и непочтительная Софи не ужилась со  свекровью в Ноане и, оставив дочь на попечение богатой бабушки, упорхнула в Париж. 

Все эти подробности чрезвычайно важны для формирования характера будущей Жорж Санд. С одной стороны, она выросла в богатом и изобильном беррийском поместье аристократкой, богатой наследницей, ибо бабушка, почившая в январе 1821 года, оставила внучке имение Ноан, парижский отель «Де Нарбонн» и солидную ренту. Но (и в этом «но» заключалось все то, что составляло скорбь, сожаление и несчастье старой графини) юная Аврора самым неприличным и неблагодарным образом была привязана к своей грубой матери Софи. При малейшей возможности рвалась она в крошечную чердачную квартирку в Париже, наслаждалась развязным жаргоном уличного мальчишки, на котором изъяснялась родительница. «По понятиям бабушки, — писала в своих мемуарах Аврора, — ребенку нужно было прививать с самого раннего возраста изящество во всем. Моя мать находила все это очень смешным, и мне кажется, что она была права...» В конце концов победила бабушка: гувернером для своей внучки она выбрала воспитателя своего сына — несостоявшегося аббата Дешартра, человека в высшей степени образованного, но невыносимого педанта. Он обучал девочку естественным наукам и латыни, то есть тому, что светской девице было совершенно не нужно. Бабушка же сделала из нее превосходную музыкантшу и привила любовь к литературе. Всего этого, однако, оказалось недостаточно, и в 14-летнем возрасте Аврору отдали в женский Августинский монастырь английского религиозного братства. Разумеется, не как монахиню: при монастыре был пансион, где воспитывались девицы из самых знатных семей Франции. 

19 сентября 1822 года внебрачный сын полковника барона Дюдевана Казимир стал мужем 18-летней Авроры Дюпен, полновластной хозяйки идиллического Ноана. Зачем же своевольная барышня поспешила променять на брак свою безграничную свободу? Бабушка умерла, с матерью отношения в конце концов не сложились — она в Париже, и влияния на дочь у нее не было… Так может быть, причиной тому стала страстная любовь к худощавому, с военной выправкой, но в целом абсолютно заурядному молодому человеку? Нет, никакой особой любви не было. «Ты был моим покровителем... который никогда не говорил мне о любви, но думал о моем богатстве и очень умно старался предостеречь меня от разных бед, которые мне угрожали», — много позже писала Аврора Казимиру. Вот и вся его роль — покровитель одинокой девушки, не умевшей разобраться в превратностях взрослой жизни и еще не познавшей свою силу. Свое первое впечатление от супружеской жизни Аврора выразила гораздо позднее, когда звалась уже Жорж Санд: «Мы воспитываем своих дочерей как святых, а затем случаем их как молодых кобылок». К несчастью, оборотная сторона семейной жизни открылась ей быстро: муж, не читавший книг, спасавшийся бегством при первых звуках рояля и заводивший постоянные интрижки с горничными, интересовался в основном охотой, пирушками и новостями местной политики. Впрочем, все это не помешало Авроре родить ему в 1823 году сына Мориса, а спустя 5 лет — дочь Соланж. Но все эти несчастливые годы Аврора напряженно наблюдала, размышляла и взвешивала… Существующий закон, согласно которому жене для совершения любого действия требовалось согласие мужа, казался ей возмутительным. Но еще больше ее возмущало то, что в случае измены жену могли покарать заточением, в то время как к внебрачным связям супруга общество относилось вполне снисходительно. Родись Аврора Дюдеван хотя бы в конце XVIII столетия, крамольные мысли о самой возможности женской свободы тотчас оказались бы подавлены диктатом рассудка, голосом долга, который и был голосом той эпохи, и ей пришлось бы искать утешения в следовании долгу. Но в 30-е годы века XIX во Франции ледяное «надо» уже сменилось романтическим «желаю». А потому Аврора повадилась одна, верхом, не спрашивая разрешения супруга, ездить в Ла Шартр к своим новым знакомым — студентам, начинающим литераторам, юристам, приезжавшим в свои имения на лето погостить из Парижа. Они-то и вскружили ей голову романтической философией, считая себя последователями Гюго, Сен-Симона, Фурье. Сменился и умонастроенческий цикл — если достижения науки и медицины прошлого столетия разобрали человека, как машину, по винтикам, и едва ли не объявили машиной, то теперь маятник качнулся в противоположную сторону: интерес общества сосредоточился на человеческих страстях, безрассудстве, потакании своим желаниям и подробном исследовании смены настроений. Самые серьезные сенсимонисты проповедовали законность наслаждения, приветствовали дерзкие опыты в области чувств, учили презирать буржуазные условности. 

Истинная, но как будто спавшая до поры энергия Авроры словно пробудилась вместе с французской революцией июля 1830 года — первой из череды тех, что ей доведется пережить на своем веку. Она почувствовала некое тайное родство этого общественного бунтарства с ее личным внутренним бунтарским духом. А еще в ней проснулся яркий эпистолярный дар — в духе того неспокойного времени Аврора сочиняла длинные письма своим друзьям в Париж, и в их стилистической раскованности, красочности сравнений и меткости описаний уже чувствовалась рука писателя. Казимир стал во всем ей помехой, и она отодвинула его со своего пути решительной и почти неженской рукой. В ней словно проснулась воля прадеда — маршала Мориса Саксонского. «Я переезжаю в Париж. Хочу жить самостоятельно и от тебя отдельно. Я требую, чтобы ты выделил мне пенсион. Дети останутся здесь, в Ноане». Казимир хоть и оторопел от неслыханной дерзости жены, но противоречить не посмел.

Шоковая терапия

Поначалу Аврора Дюдеван стала в Париже самой белой из всех белых ворон, но достаточно быстро превратилась в своеобразную знаменитость, которой позволено все, и чьи экстравагантные выходки вовсе не являлись актом особой смелости. Презрительно махнуть рукой и пренебречь мнением толпы оказалось органичным и глубоко личным свойством мадам Дюдеван. В те годы дамы в театре сидели исключительно в ложах и на балконе, и вдруг в разгар сезона 1831 года в партере среди мужчин стала регулярно появляться женщина в рединготе серого сукна, с шерстяным платком на шее, в брюках и вызывающих сапожках на маленьких ногах. [369x491]Впрочем, делать из своего костюма знамя женской эмансипации Аврора пока не собиралась — она одевалась так просто потому, что это было удобнее и дешевле. При этом ее нимало не смущали ни недоумевающие взгляды мужчин, ни испуганные лорнеты дам, то и дело обращавшиеся на это странное существо. Ее продолжала пьянить революция: «Кругом штыки, мятежи и руины, а все живут так весело, как будто сейчас мирное время». 

Аврора открыто поселилась с Жюлем Сандо в небольшой мансарде на набережной Сен-Мишель, а вскоре забрала к себе 3-летнюю дочку Соланж, которую эта странная пара ежедневно прогуливала в Люксембургском саду. Аврора яростно противилась, когда ее принимали за одну из тех женщин, которые требуют, чтобы «берегли их репутацию», — своей она нисколько не дорожила, считая, что все, что она делает, отнюдь не эксцентрично, а всего-навсего честно.

Сандо, в котором в то время обнаружилась тяга к литературе, Аврора взялась помогать писать роман «Роз и Бланш». Книга, вышедшая в свет под их общим именем Ж. Сандо, неожиданно имела большой успех. Аврора с удивлением обнаружила, что при всей ее ненаходчивости в разговоре писать ей легко и неутомительно. Темы, сюжеты, образы героев — все это без усилий рождалось в ее голове и практически без поправок ложилось на бумагу. Она предложила Сандо подписать их общим именем и только что написанный ею роман «Индиана», но Жюль, справедливо рассудив, что он не вставил в ее произведение ни слова, отказался. Но как же подписаться ей самой? Компрометировать имя Дюдеван было невозможно. Выход в итоге нашелся — сохранив фамилию Санд, она придумала себе имя Жорж. И первый ее роман «Индиана», и второй — «Валентина» также были благосклонно встречены и публикой, и издателями. Романтическое бунтарство ее героинь пришлось явно ко времени. 

[540x400] 

Отныне Санд стала ставить в мужской род все относящиеся к себе прилагательные. Это казалось ей и остроумным, и многозначительным, ведь, взяв мужское имя, она как бы вывела себя за рамки женского сообщества и полулегитимно присвоила себе права и свободы мужчин. Имя — это судьба. У человека по имени Жорж неизбежно будет иная судьба, нежели у человека по имени Аврора. Недоброжелатели Санд, а их среди ее современников был легион, шипели, что она недопустимо дерзка и крайне мужеподобна. В частности, Бальзак писал Ганской, насколько антипатична ему эта «мужиковатая дама» с властным низким голосом и крупными чертами лица. 

В общем, в самое короткое время Санд стала не просто знаменитостью, а достопримечательностью Парижа. Этой даме дозволялось немыслимое: принимать посетителей в шелковом халате и турецких туфлях без каблука и задника, курить вишневую трубку, разговаривать прямо, без жеманства, вставляя в беседу крепкие словечки и смачно шутя. Дозволялось Санд и иметь любовников у всех на виду, и у всех же на виду менять их с завидной частотой. Она оправдывала любую связь — если она бескорыстна и вызвана сильным чувством. Ее авторитет был настолько высок, что многие женщины, читая ее романы и слушая ее рассуждения в обществе, совершенно серьезно считали, что в стране вот-вот произойдет изменение брачного законодательства в сторону официализации свободной любви. Вошла ли Санд в роль или в действительности была такова, остается только гадать, но, видимо, и то, и другое…

Её возлюбленные

На смену Жюлю Сандо давным-давно пришли другие. Ее роман с Проспером Мериме, например, длился несколько суток и активно обсуждался всем литературным Парижем. Знаменитый критик Сент-Бев уделил ему в письмах к друзьям внимание не меньшее, чем иным выдающимся литературным произведениям. Большая страсть пришла к Жорж в лице 23-летнего поэта-романтика Альфреда де Мюссе. Он был на 6 лет моложе Санд и необыкновенно красив. Мюссе посвятил ей множество стихов, воспевавших «андалузку со смуглой грудью». В 1833 году они отправились в Италию. Там, среди романтических пейзажей созданной для любви Венеции, Жорж потрясла Мюссе неожиданным, но вполне безапелляционным заявлением: «Мне требуется ежедневно шесть часов работы», — и заперла перед его носом дверь, усевшись заполнять своим крупным спокойным почерком тетрадку нового романа. 20 страниц в день — такова была ее незыблемая норма, от которой ее не заставят отступить ни измена, ни болезнь, ни какой бы то ни был гром среди ясного неба. 

Сперва все выглядело милой шуткой: «Я работал целый день: выпил бутылку водки и написал стихотворение. Она выпила литр молока и написала половину тома». Но потом де Мюссе уже было не до смеха. Любовники отправились в романтическое путешествие по Италии, но... режим работы Санд оставался прежним: восемь часов в день. Если дневное задание бывало невыполненным, вечером ее дверь оказывалась запертой. Ее измученный и униженный любовник становился грубым. «Мечтательница, дура, монахиня» — это самые невинные его выпады в адрес подруги. Санд переносила уколы с ангельским терпением, полагая, что ее «мальчуган» просто капризничает. «Мальчуган» же нашел более уязвимую точку и обвинил Санд в том, что она не способна доставлять любовное наслаждение. Это было началом конца.

С Мюссе Санд потом сходилась и расходилась, пока не последовал окончательный и, надо сказать, очень болезненный для обоих разрыв. В течение тех дней 1834 года Санд вела «Дневник» — одну из лучших своих вещей, гораздо более сильную, чем многие ее романы. «Прощайте, мои любимые белокурые волосы, прощайте, мои любимые белые плечи, прощай все то, что было моим! Теперь в мои безумные ночи я буду целовать в лесах стволы елей и скалы, громко крича ваше имя…»

Молва причисляла к любовникам Санд практически всех известных писателей, художников и политиков того времени. Сама же она отличалась большой скрытностью во всем, что касалось личной жизни, и потому имена многих мужчин, пользовавшихся ее благосклонностью, остаются неизвестными. Сам Бальзак утверждал, что Санд якобы вербовала его в любовники, но он отказался, не желая быть номером 14-м или 15-м. Впрочем, в  подобных делах великий Оноре всегда был склонен преувеличивать. А вот его собрат по перу Проспер Мериме и в самом деле был наперсником Жорж. Правда, их связь длилась всего лишь… неделю.

Нет чёткой ясности и относительно того, были ли у Жорж Санд сексуальные связи с женщинами. Однако её письма к близкой подруге, актрисе Мари Дорваль, вносят вполне конкретную ясность об отношении Санд к подруге. Вот, к примеру, маленький отрывок из одного письма: ""... В театре или в твоей постели... я просто умираю от желания поскорее увидеть и горячо поцеловать тебя, моя леди, либо я совершу что-нибудь совершенно безумное!.. Я вообразила, что ты меня не любишь. Я ревела, как осел... Мое сердце полно лишь любовью к тебе... Я хочу любить тебя всегда... Если ты мне ответишь одним только словом: "Приезжай!", я поеду, будь у меня даже холера или любовник..." Мари Дорваль показала это письмо своему любовнику Виньи, который делал все возможное, чтобы Мари отошла от той, кого он называл "эта чудовищная женщина". Он написал на полях письма: "Я запретил Мари отвечать этой Сафо, которая ей надоедает". Но Жорж слишком восхищалась Мари, чтобы запомнить обиду надолго. "

Она и Шопен

История любви Жорж Санд и Фридерика Шопена считается едва ли не самой романтичной из всех известных веку девятнадцатому. И вдвойне притягательной оттого, что действующие ее лица, словно насмехаясь над стандартами эпохи, словно опережая время на полтораста с лишним лет, так зеркально поменялись ролями. Мужественная и решительная Жорж Санд и нежно-романтичный Шопен. Так, во всяком случае, многим тогда казалось... 

"Графиня д'Агу прищурила свои прекрасные зеленые глаза, которые в парижских салонах сравнивали с глазами хищной рыси. Ее собеседница, баронесса, недавно вернувшаяся в столицу после долгого пребывания в провинции, терпеливо ожидала ответа на свой вопрос.

- Мадам Санд? - графиня наставительно подняла пальчик. - Любовники для нее - кусочки мела, которыми она пишет на грифельной доске. А закончив, давит мел каблучком, наблюдая, как улетучивается пыль.

- Значит, наш бедный Шопен обречен? 

Графиня усмехнулась: 

- Я вижу, дорогая, вы разделяете мнение большинства. Разумеется, образ беспомощной пташки, бьющейся в когтях могучей орлицы, очень романтичен. Вопрос в том, соответствует ли эта картина действительному положению дел. Наш Шопен неподражаемо грациозен, когда кашляет, но, извините за каламбур, в этом нерешительном и непостоянном человеке только кашель и есть нечто постоянное. Так что поверьте, дорогая, неизвестно, кто у кого в когтях..." 

Уже начавший завоевывать европейскую известность 26-летний польский музыкант появился в Париже в 1836 году и сразу же стал желанным гостем самых изысканных аристократических парижских салонов. Экзальтированные светские дамы бурно восхищались изысканными полонезами, мазурками и вальсами молодого гения. А внешняя привлекательность и обаяние Шопена в немалой степени способствовали популярности. Невысокий, хрупкого телосложения, он отличался грацией и изяществом движений. Пепельно-русые волосы обрамляли одухотворенное лицо, на котором сияли выразительные карие глаза. Одевался он всегда с большим вкусом, предпочитая жемчужно-серые цвета. Не располагая сколько-нибудь значительными средствами, он тем не менее постоянно держал наемную карету, не говоря уже о лакее, который заботился о его белье и завивал ему волосы.

Сын матери-польки и отца-француза, Шопен по праву рождения не принадлежал к аристократии и всегда преклонялся перед людьми с титулами. Он не любил большие аудитории, предпочитая играть в салонах - для избранных. Насмешники даже утверждали, что чем более титулованными были слушатели, тем лучше играл Фридерик.

Вечная бледность молодого поляка и легкий налет печали и меланхолии, отличавший его поведение, убеждали наблюдательных парижских дам в том, что молодой человек определенно пережил любовную драму. Что ж, стоит отдать должное проницательности парижанок. Шопен действительно оплакивал неудачную любовь. В течение последних лет его сердцем владела юная польская аристократка Мария Водзинская. Шопен давал ей уроки музыки. Между ними не было ничего, кроме робких пожатий руки и часов, совместно проведенных за фортепиано, когда он импровизировал, стремясь выразить чувства, которые долго не осмеливался облечь в слова. И все же однажды во время прогулки по вечернему парку Шопен наконец набрался смелости сказать, что любит ее. И даже получил робкое признание в ответ! Однако отец Марии, граф Водзинский, вовсе не собирался отдавать дочь за бедного музыканта, к тому же имевшего серьезные проблемы со здоровьем. (Сестра Шопена умерла от чахотки, но сам он считал, что его постоянный кашель вызван частыми простудами и бронхитами.) А Марии и в голову не пришло противиться воле отца.

Жорж Санд Шопен был впервые представлен зимой 1836 года. Впечатление, которое она произвела на него, благоприятным назвать было трудно. Санд никогда не была красавицей: вытянутое лицо с высокими скулами и большим лбом, задумчивые, даже несколько сонные карие глаза. Странная же одежда - мужской редингот и галстук, сапожки на высоких каблуках и неизменная сигара - придавали ей, по мнению Шопена, вид немного даже агрессивный.

После встречи Фридерик заметил: "Какая несимпатичная женщина эта Санд. Она действительно женщина? Я готов в этом усомниться". Жорж Санд не интересовала быстрая победа. Скорее напротив: ведь ей нужен был не результат, а сам процесс – необычный, провокационный жизненный материал, который можно будет использовать как основу романа… И потому писательница была готова осаждать приглянувшуюся крепость столько, сколько потребуется. Шопен оказался пуглив: "лобовая атака" немедленно заставляла его спасаться бегством. С перерывами эта борьба длилась более полутора лет и закончилась полной победой Жорж. "Она проникновенно смотрела мне в глаза, пока я играл, - записывает он в своем дневнике, - и ее ласкающие взоры отуманили меня. Она меня любит... Аврора, какое очаровательное имя!" Кстати, Фридерик - единственный из всех любовников Санд, кто всегда называл ее настоящим именем - Аврора.

Ему 28 лет, и он до сих пор девственник. А баронесса так обожает своего возлюбленного! Называет гением. Он нашел в ней покровительство, великодушие и силу. И, самое главное, баронесса ухаживает за ним в болезнях, а летом, когда в Париже «мертвый сезон» и музыкальные уроки заканчиваются, зовет отдохнуть к себе в поместье, в Ноан…. Он наконец отвечает ей взаимностью. Однако объявляет, что «презирает чувственное влечение и боится, что сексуальная близость помешает их счастью…». Но и это признание не смущает баронессу. Еще один грипп, еще немного усилий, внимания, заботы – и Шопен становится ее любовником и забывает о своем убеждении, что «некоторые действия могут испортить воспоминания».

После сближения с Жорж Санд жизнь Шопена налаживается. Их парижский дом становится одним из самых притягательных салонов, попасть в который огромная честь. Виртуозной игрой гения приходят восхищаться самые блестящие дамы света. Они приносят в подарок Фридерику роскошные букеты и собственноручно расшитые ими изящные пуфики. А польщенный Шопен посвящает им – герцогине Вюртембергской, графиням Эстергази и Потоцкой, баронессе Ротшильд – свои этюды, полонезы, мазурки и прелюдии. 

Кстати, Жорж Санд ни одного своего произведения он так и не посвятил. Более того, он – за все время их любовной связи, продлившейся около 9 лет, – не прочел ни одной ее книги. Впрочем, Жорж Санд на него за это не обижалась. 

Влюбленные были безмятежно счастливы. Впрочем, одно облачко на горизонте все-таки маячило. Последний любовник Санд, репетитор ее сына Фелисьен Мальфиль, тяжело переживал свою отставку. Это не только огорчало, но и пугало Жорж. Страстный и ревнивый, как все креолы, Мальфиль вздумал каждый день дежурить напротив квартиры Шопена, поджидая Санд. Однажды, увидев, как она выходит из дома любовника, Мальфиль с пистолетом в кармане ринулся ей навстречу. К счастью, огромная неуклюжая карета преградила ему путь, и перепуганная Санд, подобрав юбки (в тот день она не надела мужской костюм), успела добежать до угла и прыгнуть в наемный экипаж. Не желая вновь подвергать себя и своего возлюбленного опасности, Жорж решила на время покинуть Париж. Это было тем более кстати, что ее сын Морис после болезни нуждался в отдыхе в теплых краях, да и кашель Шопена вызывал тревогу. По совету друзей решили ехать на Майорку. 

[422x649]

Портрет работы Эжена Делакруа

Пальма, главный город острова, встретил их в ноябре ярким солнцем, лазурным морем и благоуханием апельсиновых и лимонных садов. Поначалу они вообразили, что попали в рай. Впечатление, впрочем, скоро рассеялось. С них содрали чудовищную плату за две скромные меблированные комнаты, в которых только и были что складные кровати, жесткие соломенные матрацы да несколько стульев. Утонченный и избалованный Шопен страдал невыносимо. Жорж нашла более просторный домик, а любовь помогла сделать первые дни приятными: вечера на террасе в самом разгаре декабря, поцелуи под гранатовыми деревьями и магнолиями... Но вскоре начался сезон дождей. С небес низвергались потоки воды, а крыша домика напоминала сито. Все вещи отсырели, и согреться можно было лишь с помощью маленьких жаровен, которые топились древесным углем. Их чад вызывал у бедного Шопена приступы еще более мучительного кашля. Он почувствовал себя настолько плохо, что пришлось вызвать сразу трех докторов. После осмотра и краткого консилиума эскулапы поставили неутешительный диагноз: чахотка. С быстротой молнии распространился слух о том, что болезнь парижанина заразна, что в общем-то было сущей правдой, и от Шопена стали шарахаться на улице. Владелец дома потребовал, чтобы жильцы немедленно покинули его собственность, пока "зараза не въелась в стены дома, сделав его непригодным для жилья". При этом они обязаны были заплатить за побелку стен и даже за постельное белье, которым пользовались. По испанским законам о заразных больных оно должно было быть сожжено.

Кто-то подсказал Жорж, что они могут поселиться в заброшенном монастыре, который носил название Вальдемосская обитель. Мрачные кельи не улучшили настроения Шопена. Он, кроме того, нервничал по поводу своего пианино, которое застряло на местной таможне. Лишь благодаря героическим усилиям Санд инструмент удалось наконец получить, и Жорж лично руководила целым взводом солдат, которые с неимоверным трудом втащили тяжеленное пианино на отвесную скалу, где высился монастырь.

Жорж вообще проявляла чудеса самоотверженности. Она нежно и терпеливо ухаживала за Шопеном. Привередливый Фридерик не выносил местной кухни, и Санд пришлось самой готовить ему обеды. Провизию закупала также она, торгуясь с лавочниками Пальмы, которые старались содрать с приезжих побольше. Кроме того, она подтягивала детей по школьным предметам, а вечерами, браня скверные местные чернила, писала очередной роман, ведь семье нужны были деньги. Когда наконец Шопену стало лучше, они начали готовиться к отъезду. Опять возникли проблемы с инструментом. Везти его домой было безумно дорого. В Пальме же никто не хотел покупать пианино, клавиш которого касались пальцы чахоточного. В конце концов инструмент за весьма скромную сумму приобрела одна французская семья. Ее потомки затем в течение целых ста лет считали эту вещь своей главной гордостью и ценностью. Сейчас пианино Шопена находится в Вальдемосской обители, превращенной в музей, и является основной приманкой для туристов.

Путешествие из Пальмы в Барселону Жорж с детьми и Шопен совершили на судне, где кроме них "пассажирами" были около сотни... свиней. Животным был создан больший комфорт, чем бедному Фридерику, которому капитан выделил самую старую и скверную койку, ведь после использования ее надлежало сжечь. По приезде во Францию Жорж повезла "своих троих детей" (теперь она включала в их число и Шопена) в свое поместье в Ноан. Нежный заботливый уход Жорж и чудный воздух Ноана сделали свое дело - Шопен почувствовал себя гораздо лучше. И все-таки, если Санд и не вылечила Шопена, то, по крайней мере, укрепила его здоровье своей заботой. А главное: всегда поощряла его творчество. Если бы. не ее ласковая рука на его плече, был бы он тем Шопеном, которого признает весь мир? Да и прожил ли бы он столько? 

Фридерик полюбил Ноан. В последующие годы они каждое лето приезжали сюда. Фридерику очень хорошо там работалось. Однако сельские радости и развлечения были ему чужды. Жорж так ни разу и не удалось заставить его искупаться в реке! Не любил он и пешие прогулки по полям. Лишь изредка поддавался на уговоры Жорж и ее детей, Мориса и Соланж, сопровождая их в ближайший лес. Впереди по тропинке со смехом бежали дети. Иногда Жорж бегала с ними наперегонки. Процессию замыкал Шопен - верхом на ослике и... в белых перчатках. 

Он был необыкновенный чистюля, и неудобства деревенской жизни порой приводили его в отчаяние. Жорж вспоминала, как в одно особенно знойное лето он страдал от жары. Точнее, не от жары, а от необходимости... потеть. "Это эфирное создание, - со смехом рассказывала Жорж, - с великим удивлением открыло, что потеет так же, как и все прочие люди". Иногда Жорж не могла удержаться, чтобы не подшутить над своим музыкантом. "Мсье, от вас пахнет как от плотника", - говорила она, и смущенный Фридерик в смятении убегал в свои комнаты обтираться с ног до головы дорогим одеколоном. 

Большую часть года, впрочем, Санд и Шопен должны были проводить в Париже. Санд необходимо было постоянно общаться со своими издателями, а Шопен, как и большинство композиторов-виртуозов того времени, зарабатывал уроками фортепиано. Его гениальная музыка была слишком новаторской, и нотные издатели платили лишь гроши. Подсчитано, что за всю свою короткую жизнь он заработал в общей сложности не более 25 тысяч франков. Жорж за год зарабатывала около 20 тысяч. 

Санд с детьми поселилась на улице Пигаль, 16, а вскоре к ним переехал и Фридерик. Утром и днем Шопен давал уроки своим великосветским ученицам. Он был мил с ними, но в то же время отличался взыскательностью. К примеру, если исполнение какой-то вещи ему не нравилось, он вполне мог сказать: "И это, по-вашему, музыка? А я думал, что где-то лаяла собака". Иногда он выезжал на дом к ученицам. В этом случае Жорж настаивала, чтобы за ним присылали карету. Кроме того, опять же по настоянию Жорж, цена за урок повышалась с двадцати до тридцати франков - по тем временам немалые деньги.

[434x555]

у Санд и Шопена на Монмартре

Когда в гостиной собирались лишь самые близкие, Шопен иногда позволял себе подурачиться. Он обладал изумительной способностью подражать голосам разных людей и часто до слез смешил Жорж. А однажды они с улыбкой наблюдали, как собачка Жорж крутилась по комнате, стараясь поймать собственный хвост. "Если бы у меня был ваш талант, я бы положила на музыку движения этого песика", - заметила Жорж. Фридерик тут же сел за инструмент и наиграл мелодию, известную сегодня едва ли не каждому под названием "Собачий вальс". 

Они были очень разные. Она - радикальная и независимая во взглядах и высказываниях, он - консерватор и достаточно сдержанный человек во всем, что не касалось музыки. Жорж со смехом вспоминала, как шокирован был Фридерик, когда узнал, что она... не верит в существование ада. Подтрунивала она и над его консерватизмом в одежде. В этом смысле, однако, ему удалось добиться от нее серьезной уступки - Жорж перестала носить мужской костюм... 

Большинство общих знакомых считали слабого Шопена "жертвой" сильной, целеустремленной Жорж. В воспоминаниях иных наблюдателей Шопен предстает едва ли не пресмыкающимся перед Санд. Один русский пианист с негодованием писал о том, как Санд при нем, вытащив огромную сигару, повелительно крикнула: "Фридерик, огня!" И маэстро со всех ног бросился к ней с зажженной спичкой... 

Однако были и другие свидетельства. Польский поэт Адам Мицкевич, человек на редкость проницательный, утверждал, что Шопен по отношению к Жорж выступает в роли "морального вампира", что он мучает ее и, возможно, сведет в могилу. И это о деликатнейшем Шопене?! Но разве впервые слабейший из двоих использовал свою слабость, чтобы стать тираном? 

Девять лет Жорж самоотверженно ухаживала за Шопеном. А он был из числа трудных пациентов. Нуждался в тщательном уходе, но устраивал сцены, когда забота становилась слишком явной. В еще большей степени не выносил пренебрежения к своим нуждам. Когда он бывал чем-то раздражен, то мог дуться целыми днями. Порой проявлял чисто детское упрямство и обидчивость, но мог быть и резким, язвительным, даже грубым. 

Жорж научилась не только терпеть его выходки, но и достаточно быстро гасить их. Вообще Санд с самого начала относилась к Шопену скорее как мать, нежели любовница. Уже вскоре после их возвращения с Майорки ей пришлось сделать кое-какие выводы. Она поняла, что Шопен не создан для пылких любовных утех. Ни темперамент, ни слабое здоровье не позволяли ему увлекаться чувственными удовольствиями. Да и обязанности сиделки не способствуют сексуальному влечению... Страсть Жорж к любовнику, которого она так долго добивалась, трансформировалась в чувство спокойной и нежной привязанности и опеки. Она решила сама для себя, что секс вреден Фридерику, и стала постепенно "отучать" его от занятий любовью. Вот что писала она другу Шопена графу Гржимале в 1847 году: "Вот уже семь лет я живу как девственница с ним и с другими. Я состарилась раньше времени. Все это произошло без всяких усилий или жертв с моей стороны. Я устала от страстей и разочарований. Многие считают, что я истощила его необузданностью своих чувств. Но вы знаете правду. Он обвиняет меня в том, что я убиваю его отказами, тогда как я уверена, что убила бы его, поступая иначе". 

Все-таки изредка они, как признавалась Жорж одной своей подруге, были вместе. Однажды по парижским салонам даже поползли слухи, что Жорж беременна. Это была, однако, неправда. Частые отказы Жорж тем не менее возбуждали ревность Шопена. Он подозревал и обвинял Жорж в том, что она изменяет ему со своими многочисленными друзьями. А так как ничего доказать он не мог, поскольку ничего и не было, то порой устраивал ей сцены, во время которых в истерике рвал свои манжеты и носовые платки. 

С самого начала их связи между Жорж и Шопеном был заключен негласный договор: Фридерик не вмешивается в ее отношения с детьми. У Шопена сложились и собственные превосходные отношения с Морисом и Соланж. Однако постепенно Фридерик возомнил себя главой семейства, который имеет право диктовать свою волю другим. А становиться между собой и детьми Жорж не позволяла никому. Морис и Соланж были уже взрослыми людьми. За последние годы их жизни отношение Мориса к Шопену изменилось. Он не мог понять, почему этот в общем-то чужой человек присвоил себе право учить жизни его, уже 23-летнего мужчину. Однажды во время особенно бурной ссоры молодой человек вспылил и заявил, что покидает родительский дом. Жорж вмешалась, выступив на стороне сына. Шопен чувствовал себя глубоко уязвленным. Тот кризис удалось преодолеть. Год спустя, однако, последствия оказались куда более серьезными. 

На этот раз дело касалось Соланж. Она с детства научилась использовать Фридерика, апеллируя к его рыцарским чувствам. К сожалению, Шопен плохо разбирался в людях. Соланж ненавидела мать и брата и делала все, чтобы рассорить Шопена с ними. Фридерик доверчиво внимал наветам Соланж, уверявшей, что Жорж изменяет ему с другими мужчинами. Свои ссоры с матерью Соланж преподносила Шопену в исключительно выгодном для себя свете. Так что если в семейных распрях Жорж принимала сторону сына, то Шопен всегда поддерживал Соланж. И все кончилось тем, что он просто перестал ощущать себя - и быть - членом этой семьи. 

Впрочем, по сути роман между Жорж и Фридериком уже давно закончился, просто действующие лица еще не знали этого. Их отношения исчерпали себя. Завершилось все без излишнего нагнетания страстей, без надрыва. Шопен поселился отдельно, а потом и перестал отвечать на письма Санд. Последнее послание Жорж гласило: "Прощайте, мой друг. Скорее поправляйтесь от всех ваших недугов. У меня есть все основания полагать, что так оно и будет. В этом случае я могу только благодарить Бога за такую странную развязку дружбы, которая в течение девяти лет поглощала нас обоих без остатка". 

Их последняя случайная встреча состоялась в начале марта 1848 года в дверях дома одной их общей знакомой. Они вежливо поздоровались. Жорж хотела хотя бы немного побеседовать, но он почти вырвал свою холодную дрожащую руку и скрылся. 

Шопен скончался 17 октября 1849 года. За два дня до смерти один из друзей, наклонившись над его изголовьем, услышал, как Фридерик прошептал: "Она говорила, что я должен умереть только в ее объятиях". 

Жорж никто не сообщил о последней болезни и смерти ее бывшего возлюбленного. В спальне Шопена, заваленной цветами, не было букета от нее. Впрочем, она не роптала: "Те, кто скрывали от него, что я готова была на крыльях лететь к нему, были правы. Я не простила бы себе, если б волнение от нашей встречи укоротило его жизнь на день или даже на час". 

Ей суждено было пережить Шопена на двадцать семь лет. Забыла ли она его? Лучший ответ, наверное, слова самой Санд: "Жизнь - это глубокая рана, которая редко затягивается и никогда не заживает".

[312x436] 

Достоверно известно: после Шопена Жорж Санд никого не любила. Правда, в ее жизни была еще одна привязанность, но не более того. Даже самые откровенные недоброжелатели госпожи Санд признавали, что пятнадцать лет, с сорока пяти до шестидесяти, она тихо и мирно прожила со своим последним любимцем — Александром Мансо. Он был моложе ее на тринадцать лет, худ, слабогруд и абсолютно ни на что не претендовал. Забота о нем, любовь к сыну, управление домом и... двадцать страниц романа каждую ночь. Да-да, ошибки нет: каждую ночь. С возрастом госпожа Санд из «жаворонка» превратилась в «сову» и вставала не раньше четырех часов дня. Она также предпочитала спокойный и размеренный образ жизни. Ей не о чем было сожалеть: у нее была любовь (в прошлом) и слава (в настоящем).

К тому же наступило время утрат. Навсегда уходили и близкие подруги, и бывшие возлюбленные, и даже любимый внук. Скончался и Александр Мансо. Пять месяцев Жорж ни на один день не покидала умирающего. Он скончался на ее руках, как когда-то хотелось Шопену.

         Дальше? Дальше была нежная, но совершенно невинная дружба с Густавом Флобером. Покровительство без оттенка снисхождения Александру Дюма-сыну. Она еще продолжала писать романы, но скорее по привычке, нежели по необходимости.

Жорж Санд скончалась 8 июля 1876 года в возрасте 72 лет и 7 дней на руках у своих родных... 

Рассказывая одной из молодых писательниц о своей жизни, она попросила в случае, если в ее присутствии будут обвинять Жорж Санд в вероломстве, отвечать так: «Если Жорж Санд потеряла право быть судимой как женщина, она сохранила право быть судимой как мужчина, и в любви она была самой честной из вас. Она никогда не обманывала, никогда у нее не было одновременно двух любовников. Ее единственная вина была в том, что в те времена, когда искусство было на первом месте, она всегда предпочитала общество людей искусства и мужскую мораль ставила выше женской. У меня есть опыт в любви, увы, очень полный! Если бы я могла начать жизнь сначала, я была бы целомудренной!»

 Что ж, великая Аврора знала себя лучше, чем кто бы то ни было, поэтому добавить к ее монологу нечего.