Надежда Щур

Шарманщик

 Блестящая кожа век,
Свистящие мысли вслух.
Упавший в ладони снег,
Устав, испускает дух.
Усталость грызет виски.
Осталось брести полдня.
В заплечный мешок куски,
А на плечо – меня.

В мажорном ключе
Со скворцом на плече
Шарманочный вой...
Стой!


Полушка в кулак,
"Тянучка внучку!"
А будет пятак –
Свернет табачку.
Толстуха в мехах,
Смурной гимназист.
Троится в глазах
Осиновый лист...


Кусает беззубым ртом
Печеной картошки бок,
Дымит дрянным табаком:
- Спаси тебя Бог, сынок!
Хрустит под ногой ледок.
Нескоро искать ночлег.
Старик, ты совсем продрог:
Не тает в ладони снег.

Кончается год,
Скворец не поет:
Совсем одичал...
Упал.

 Забвение

 Приходит ночь и гаснет свет.
Стихает ветер.
Мы остаемся тет-а-тет
С мечтой о лете.

Мы вспоминаем – ей же ей! –
Какими были,
Когда водой иных морей
Кропили крылья.
Как покидали города,
Где сыто-пьяно,
И уходили навсегда
В чужие страны.
И плакал ветер в парусах,
И рвал на части,
И оседало в волосах
Седое счастье.
Ах, как страдалось и жилось,
Как не писалось!
Стопталась страсть, утихла злость.
И что осталось?

Больничный парк, циничный слог
И ночь без света,
И по вискам наискосок –
Дорога в Лету.
Не беспокоясь, хоронить
Старушку память,
Войти по пояс, тихо плыть,
Беззвучно кануть.

 Изгнание Петербурга из Москвы

 Ты не успел увернуться от хищных дверей вагона.
Ты молчалив и слаб, как последний озябший лист.
Зона охвата, конечно, лучше, чем просто зона,
Но твой телефон играет лучше, чем твой флейтист.

Этот ноябрь - не место для питерской рефлексии.
В сосудах - кристаллы гриппа и плавленая Москва.
Сорок и два, и скоро тебя воспоет Россия,
И будет четвертый сон и пятнадцатая глава.

И ты попадешь в анналы и вылечишь мир от свинки,
Вышибешь дверь в постскриптум и просто сойдешь с ума,
Но а пока - ангина, испанские не-ботинки
И соло на телефоне. И скоро придет зима.

Изящно и непринужденно, как женщины кроют матом
Своих никудышных мачо и свой неуспешный век,
Питерскую "Афишу", питерский терпкий матэ,
Поребрик перед парадным укроет московский снег.

Булку черного хлеба ты догрызаешь молча,
А в двери стучится Швондер и с ним Москва-экзорцист.
Питер выходит из тела как грусть, как болезнь, как порча.
И корчится под ногами последний озябший лист.