Я сидел на подоконнике в подъезде незнакомого дома.
На улице шел дождь.
Ливень.
От него я и прятался.
Занятся все равно было нечем.
И я слушал что происходит в доме.
У меня очень чуткий слух.
Если прислушиваться то можно услышать и слабое эхо прошлого и бесплотный шорох будущего.
Много чего можно услышать.
Я слушал....

В квартире №7 жил и нес труды во славу просвещения Яков Семенович Штейхер, пожилой кандидат философских наук, уже покинувший славный возраст зрелого трезвомыслия, но еще недостигший тихой пристани просветленного старческого маразма. Он был чем-то похож на увядший баклажан. Сейчас он бранился со своей второй половиной, Марией Алексеевной. Она весьма неудачно споткнулась на кухне об одну из своих 14 кошек и уронила целую кострюлю борща на стадвадцитистраничную рукопись Якова Семеновича. Рукопись содержала масштабный план переустройства мироздания. Яков Семенович полагал, кстати небезосновательно, что жена нарочно загубила его план, потому что предусмотренный в нем переход человечества на фотосинтез грозил полностью уничтожить кулинарное исскуство, которому Марья Алексеевна посвятила всю свою сознательную жизнь. Его это злило. Ссора выходила капитальная. Вспоминались все взаимные обиды за прошедшие 20 лет. Когда личные обиды кончились Яков Семенович для пущей убедительности свалил на жену и все общечеловеческие беды от гибели Атлантды до войны в Ираке включительно...

В однокомнатной квартире №8 жили
гастарбайтеры-молдавани. Пятнадцать человек...

В квартире №12 жил молодой программист Костя. Справка из психол-неврологического диспансера, полученная им две недели назад замысловатостью содержащегося в ней диагноза напоминала фасад борочного дворца. Сейчас Костя, решив, что исскуственный интеллект это ерунда, занимался созданием исскуственной интуиции...

Среди этой повседневной идилии одна вещь привлекла мое внимание.

В квартире №45 ( в доме кстати не было ни 44 ни 46 квартиры, но 45 была, что почему-то радовало) жил музыкант. Сейчас он совершал героический переход из комнаты на кухню.
В комнате была гитара.
Еще были обои, цвет которых больше подошел бы пергаменту XII века, а не продукции советской бумагоделательной промышленности. На обоях красовались розочки, наводящиее на мысли о пыльных пластиковых цветах на могиле.
Еще на обоях было множество надписей, сделанных черным маркером: в основном надписи были на русском и английском языках, были правда еще две надписи на китайском и одна -- на санскрите. Надпись на санскрите музыканту сделал друг, аспирант кафедры древних языков, это был перевод стихотврения Есенина.
Еще в комнате бал матрас лежавший в углу на полу.
Больше ничего в комнате не было.
На кухне была гора немытой посуды в раковене, кое-какая еда в холодильнике, впечатлющая коллекция бытылок с алкоголем в шкафу и еще более впечетляющая коллекция пустых бутылок на полу.
Гитариста звали Олег.
Уже две недели подряд он передвигался исключительно по маршруту комната--кухня--сортир--комната. Все свободное время, а все его время было теперь свободным, он посвящал игре на гитаре. Он две недели почти не с кем не разговаривал, за исключением изредка забредавших друзей. С друзьями можно было обсудить закат Европы (Олег фамильярно называл Освальда Шпенглера то Осей,то Осипом,то Остапом), эстетику Ренессанса, китайскую поэзию, тенденции постъпанковской музыки, и перспективы начала новых крестовых походов. Можно было и ничего не обсуждать. Олег ловил себя на том, что ему проще сыграть мысль на гитаре, чем высказать ее словами. Друзья это тоже заметили и вскоре перестали забредать совсем. В его одиночестве и сосредоточености на игре было что-то медитативное, почти аскетическое, что-то близкое к экстатике неоплатонизма.
Играл он много: сначала это были блюзовые соло, пальцы его были быстры, он мог поймать солнечный луч или схватить ветер за хвост; потом, соло перестали его радовать и он, ища простоты, стал играть ритм-партии, сопровождая гитарный шафл монотонными ударами головой об стену; потом он сполз куда-то в область авангардного джаза; потом ритм и мелодика его игры вовсе потеряли последнии черты привычной человеку гормонии и превратились в невероятный каскад звуков, тонов красок, воспоминаний, философских максим и невероятной, невместимой тоски. Даже тараканы, приползавшие с кухни послушать его игру, не выдерживали и начинали плакать. Да что там тараканы, даже безбашенные весенние ветры, проносясь мимо его окна с занавесками из простыни, сбавляли ход прислушиваясь. Но мастер не остановился на этом. Постепенно он уменшал колличество нот. До тех пор пока в мелодии их не осталась всего три. Иногда он засыпал сидя с гитарой в руках на полу, а его пальцы продолжали скользить по грифу. Вскоре в мелодии умерли еще две ноты. Осталась одна. Теперь он методично часами напролет щелчком выбивал единственную ноту. В квартире умерли все звуки, только оглушительно разбивались на кухне капли из текущего крана и звучала одна-единственная, совершенная нота. Олег хотел чтобы нота звучала через идеально правильные интервалы времени. Он чувствовал теперь время как никто никогда его не чувствовал. Сотые доли секунды казались ему грубой и приблизительной единицей измерения. Он чувствовал время до кванта, до какой-то неуловимой субстанции, более тонкой чем сон и более горячей чем расплавленный бред. "Время -- это смерть, когда мои интервалы станут идеально одинаковыми, я убью время"- так думал Олег, слушая как время умирает. В его сумасшедшей попытке постигнуть время, было нечто героическое. Даже ветры, заглядовавшие к нему в окно, проникались невольным уважением к его священному безумию...

Узнать чем кончилась эта борьба гитариста и времени мне в тот день так и не удалось. Яков Семенович, разгоряченный ссорой с супругой, вышел на лестничную клетку покурить. Заметив мой скромную персону, сидящюю на подоконнике, он решил, что я вполне сгожусь на роль абсолютного зла и посвятил мне краткую, но содержательную речь на тему "поганая молодежь как источник деструктивного воздействия на подъезды и причина кризиса современного мира". Речь эта представляла собой причудливое переплетение философской терминологии, нелепостью своей напоминавшей дикообраза, бодро бегущего по тундре, и выразительного русского сорокаградусного мата. Оканчивалась речь обещанием всевозможных кар: от вызова ментов до вечных метафизических мучений включительно. Спорить с баклажанообразным философом не хотелось и я покинул подъезд . Тем более что дождь уже почти перестал.

Потом, недели через две, я специально вернулся в этот подъезд -- узнать, чем дело кончилось.
А кончилось все вот как: гитарист понял что может управлять временем, но не понял как. А не поняв, сделал серьезную ошибку -- вместил всю свою жизнь в несколько дней. Хоронили двадцатидвухлетнего парня с седыми волсами и лицом, покрытым сетью глубоких морщин.

Конец у истории вышел довольно глупый, но красивый.

Теперь в квартире №45 новые жильцы. Вполне нормальная и добропорядочная семья, твердо верующая в незыблимость быта и вечную правду теплых и душных кухонь. Они переклеили обои, поставили мебель, повесили занавески и даже текущий кран починили, убив последнюю музыку в квартире.
Только тараканы иногда нет-нет да и вспомнят безумного гитариста.
***
Я сижу на подоконнике в подъезде и слушаю.
Как растет трава.
Как скребуться в подвале крысы.
Как в далеком лесу в норе ворочается во сне старый еж.
Как кто-то тихо плачет, забившись в дальний угол вселенной.
Как ржавеют трамвайные рельсы.
Как кипит вода в кострюле с кортошкой...
Много чего можно услышать в обычном московском подъезде, если прислушиваться.