Вы посмотрите, как красиво!
Ведь только здесь собак счастливых
катают на советских «Нивах»
и не приемлют поводков.
Собака жмурится от счастья
кусает солнце нежной пастью
на кухне брошенной санчасти
вот-вот созреет дикий плов.
Сверху бабушка глухая
Снизу дедушка хромой
Во дворе покой сарая
Охраняет Виктор Цой
Андрей, иди сюда, давай скорей-ка!
У нас есть компас и магнитная линейка.
У нас есть довоенный многомерный циркуль
треть грамма пустоты на дне пробирки
и резонатор из певучей стали
такой на белом рынке ты найдёшь едва ли.
Серёга принесёт нейронный модуль
в автохозмаге ты такой найди, попробуй!
Сегодня на погрузочной площадке
отключат поле — три минуты на зарядке
и мы с тобой оттуда вытащить успеем
спинной процессор от восьмой модели.
Разрезав бокс на тихой псевдоплазме
мы вытряхнем оттуда всё и сразу:
и блок питания на чёрных нанодырах
и цифровые молотки от квазирепетиров
но главное — живой свинец трёхсотой пробы
фонящий тёмной бесконечной злобой.
И выплеснув его на чистый свет
мы выплавим с тобою ноль-кастет
умней и злей которого
во всей вселенной нет.
Над дверью горит бледная лампочка. Двери распахнуты ребрами настежь, горячий ветер с набережной горстями зачерпывает розовую стружку с пола и носит ее кругами по всему дому вместе с окурками и клочками бумаги. По восточной стене ползут трещины — чем ниже, тем шире. Сквозь оттаявшие озера штукатурки проглядывают старые газетные страницы с обрывками тревожных черных слов. На всё это падают жирные пятна закатного света. В соседней комнате надрывается глухое радио. Лейтенант шелестит фольгой, отламывая шоколад, кусочек за кусочком. Иногда он подносит фольгу к лицу и шумно втягивает в себя воздух. Лейтенант отправляет последние крошки шоколада в рот и смотрит на Мишку слезящимися глазами. Между глаз лейтенанта криво наклеен серый пластырь. Кивком головы он показывает на рацию. Мишка с трудом встает, отряхивает на ходу штаны от стружки и подходит к столу. Никаких сюрпризов, только песок сыпется из пустых амбушюр.
Наркомвоздух не выходит на связь третью неделю. Это мучает лейтенанта, не дает ему как следует выспаться. Он обустроил себе спальное место в небольшой пристройке к дому, но практически не спит, отгоняя от себя мрачные мысли и днем, и ночью. Непонятно даже, что именно его так сильно гнетет – беспомощность всей мощи человеческого ума перед неизбежностью смерти или то, что у них на троих осталась только четверть ящика шоколада и полбочки раскаленной невкусной воды. В последние вечера он часто сидит с какой-нибудь книжкой у окна, в бледно-розовых сумерках и смотрит, как страницы расплываются в подступающей темноте. Ночью он слушает тесную пустоту комнаты и сквозь треск остывающей штукатурки ему чудится далекий тяжелый гул т-корабля на сносях. Лейтенант понимает, что это всего лишь прирастает ток крови в ушах и где-то снаружи словно в ответ крепчает предрассветный ветер, который когда-то был соленым и влажным, а теперь состарился, зачерствел и опреснел. Он всё это понимает, но рад обмануть себя лишний раз тонкой ноющей надеждой. Так он безуспешно баюкает себя до самого утра и окончательно встает, когда солнце выскакивает из-за моря песка и высыпает щедрую ладонь углей на пустой город.
По городу продолжают небольшими группами передвигаться высохшие от жары гражданские. Они медленно и бесцельно бродят по улицам далеко отсюда, выше по склонам огромной пологой сопки, ночуя в дырявых палатках Минспаса, игнорируя вполне приличные дома, давно оставшиеся без хозяев. Сошников пару дней назад ходил туда на разведку, а вернулся тихий и будто даже напуганный. Сошников ничего не стал рассказывать, а снял с плеча карабин, лег на бильярдный стол и на зависть лейтенанта немедленно уснул. При иных обстоятельствах они, наверное, могли бы как-то помочь всем этим несчастным, но основной задачей отряда было оставаться на месте, не привлекать лишнего внимания и ждать информации о точке эвакуации. Каким именно способом будет передана эта информация, лейтенант не знал, но твердо верил, что она обязательно поступит, так или иначе. Он привычно предположил, что очередной приказ опять передадут по рации и заставил Мишку каждые полтора часа днем и каждые три часа ночью слушать по три минуты шуршащий эфир. Заставил бы и чаще, но старые аккумуляторы слишком быстро садились.
Через пару дней, доедая очередную плитку шоколада, которая оказалась с приторной черничной начинкой, лейтенант решился на то, на что никогда не решился бы в других обстоятельствах. Он свистом подозвал Мишку и приказал тому привести Козла во двор, а сам пошел искать Сошникова. Сошников сидел голый по пояс на крыше дома под брезентовым навесом и смотрел в старую, еще довоенную оптику, на дрожащую в полуденном мареве сопку. Выслушав лейтенанта, он молча кивнул, накинул китель на плечи и пошел собираться. Лейтенант наклонился к треноге, заглянул в окуляр, но ничего кроме выжженной макушки сопки с остатками радиорелейной вышки не увидел. Отстранившись, он проследил глазами путь до вершины, вздохнул и отправился вниз вслед за Сошниковым.
Лошадь по кличке Козел скучала на выгоревшем газоне недалеко от набережной. От раскаленного прилива песка её отделял только бетонный парапет. Она аккуратно собирала необъятными морщинистыми губами пожухшие стрелки редкой травы и время от времени бодала воздух тяжелой головой. Мишка позвал лошадь тихо и ласково, она услышала и побрела неспешно к нему, переступив через бордюр. Мишка звонко похлопал ее по медному крупу и пошел, цокнув языком, во двор. Лошадь потрусила вслед за ним, выбивая из мертвой земли облачка серой пыли.
Собирались они молча, словно уже давно всё обсудили и решили. Навьючили на Козла два рюкзака, рацию, баклажку желтушной воды и вышли, когда солнце уже скрылось за сопкой. Шли тоже молча, пробираясь по узким переулкам старого города. В дрожащих сумерках, среди мертвецки-бледных оштукатуренных стен, мерещилось всякое и лейтенант, чтобы отвлечься от некрасивого страха, стал мысленно говорить сам с собою. Разговор быстро перерос в отчаянный спор, он шевелил губами, кусал их и размашисто
И вообще, до сих пор не пойму
существует ли смерть.
Это, как говорится
с какой стороны
посмотреть.
Ещё ни один не сказал:
«Позвольте, я кажется умер»
а отсутствие пульса
— это, пожалуй
особенность нашей
культуры.
Гальванический опыт
с результатом на той стороне —
из мамы выскочил в мае
к папе уйдёшь в декабре.
И всё как у взрослых —
в фейсбуке ищешь ответ
на вечный вопрос
как не платить
за внутренний
свет.
Как пел сержант Мытарин Гена:
«В моем саду цветёт гангрена
в моем саду не счесть цветов
— зарин, зоман, другие ФОВ.
В стене листвы блестят глаза
и виноградная лоза
бежит в страну
чудесных снов
— их до смерти
смотреть готов».
Так пел Мытарин Гена
— враль необыкновенный.
Ведь что на самом деле?
Нет никакой лозы
нет никакого сада
нет никакой травы
нет никакого неба
и Гены тоже нет
есть лишь пары фосгена
и девять сигарет.
Пока все смотрели
«Рабыню Изауру»
мы с братом
залезали в котлован
рядом с домом
и срезали созревшие
цветные до ужаса
телефонные провода
которые росли
из сырых земляных
стен котлована.
Просто пучками брали
и резали обычным ножом.
Лезвие тускло блестело
под фонарём.
Брат что-то шептал
себе под нос
наматывая срезанные
провода на посиневшую
от жалости ладонь.
Урожайный был год.
Красивые были ручки
в разноцветных коконах
из телефонных проводов.
Ночью из ящика
россыпью
было слышно
«алло, алло»
«как оно»
«привет»
«пока».
Сначала громко
мешая спать
а потом всё тише
пока не заглохло совсем.
Через два года
«Рабыню Изауру»
центральное телевидение
показало вновь
по просьбам телезрителей.
Но котлована
уже не было
и брата тоже
уже не было.
А ручки опустились
медленно
на сучковатое
фанерное
даже теоретически
невозможное
в своей бесконечности
дно.
Скоро осень. Взросляки говорили мне:
«Не корми демонов в своей голове
не делись планом с незнакомыми фраерами
верь только себе и своей родной маме».
Сидя на лавочке, взросляки говорили нам:
«Только староказацкие турманы нужны пацанам
Только пуля пацана в злое сердце ранит
Только пуля пацана в злое сердце бьёт».
Саня Маслёнок хотел соскочить на условку
но получил фигурной отвёрткой в живот.
Витя Мороз перед армией заработал ЧМТ
ограниченно годен и т. д., и т. п.
Толик Басмач его видел позже в том же году
Витёк брал соседний ларёк, тряся головой
орал продавщице, мол, окошко открой
вертелся на месте как турман, кричал мусорам
что всё покатилось к хуям.
А время текло бесконечной рекой
и тлела в Цеткин шала.
Казалось, что она
будет тлеть
бесконечно
но внезапно
потухла,
когда умерла
моя
ма
(неосознанный перевод пиратской песни XVIII века)
У смерти упругие груди
и есть кой-какой капитал
и если она позвала бы в супруги
отказывать я бы не стал.
У смерти есть дом с огородом
в далёком графстве Бристоль
и доля в портовой таверне:
портвейн с сухарями и соль.
Всё лучше, чем пухнуть на марсе
от бесконечной цинги.
У смерти отличные сиськи
и две деревянных ноги.
Вот среди зелёного
бесконечного
стоит сарай
последний оплот августа.
Отстрекотала кузнечиками
пулеметная лента забора
уходи, не смотри
пожалуйста.
Как говорится
ничто не забыл
всё остальное забыто.
Как и положено
склеивал ещё не разбитое
а оно падает на пол
скрипучей веранды.
Катится, пляшет
ступеньки считая
как-будто так надо.
Помнишь, как мы обещали
друг другу
жить, не переставая?
Раз обещали
делать нечего
будем отстреливаться
до последнего, блядь
кузнечика.
Сегодня наш отряд идёт
в девятый мясосборный цех.
Нам обещали показать
как первородный смех
мешают грязным сапогом
и сверху ставят гнёт.
Ну а потом, ну а потом
нам пьяный мастер цеха
вот этого вот цеха
откашлявшись от смеха
тихонечко споёт:
«Я был когда-то сраный
солдатик оловянный
служил в такой-то роте
носил я миномёт
теперь я просто пена
я серая гангрена
я скучная измена
я гвоздь обыкновенный
того видал я рот.
Ведь каждый кусок мяса
хоть лейтенант запаса
хоть генерал в лампасах
любая биомасса
прямо сейчас гниёт
и наша мясосборка
со знанием и толком
на столько и полстолько
и вот ещё на столько
стране запчасть сырую
исправно выдаёт».
Когда в город войдут танки
не пугайся, не кричи
позови на помощь Мамку
вспомни, как нас всех учил
военрук по кличке Вечность
без руки и в орденах:
сядь на ровную поверхность
напрягись до звёзд в глазах
прошепчи как можно тише
«Мамка, Мамка, помоги»
через пять минут услышишь
Мамки тихие шаги.
Вот идёт она по скверу
вот свернула в гаражи
по заводу полимеров
где щетинятся ежи
по проспекту Профсоюзов
где окопный пьют кисель
Витя Рыжик, Санька Тузов —
вся районная артель.
Тащит Мамка свои санки
в санках Санька видит сны
слепнут пушки, глохнут танки
Вечность смотрит на часы.
Но подмышкой у зимы, в самые тёмные её дни, город наконец-то успокоился, опустел, быстро и крепко заснул. Нулевая температура и немного выше, совсем чуть-чуть, на миллиметр-другой, всех убаюкала — даже Игорёша спал всё время, даже Полька и Данька целыми днями дремали и почти не вылезали из своей угловой каморки, поэтому папа старался ходить как можно тише. Шепотом хожу, как кошка — смеялся он, будто кашлял, в кулак, сидя поздним утром под столом. Ломал картон, подсовывал его под поленья, на которых лежала большая темно-серая кевларовая плита. Та постоянно качалась, расплескивая всё, что стояло на ней, и нам всем было неудобно, но только не папе. Перебравшись на диван, он тихонько ойкал, обжигался о тусклый край кружки, в которой плавились комья свекольной копченой земли. Липкая, даже спустя два месяца после сбора, земля лежала в углу большой комнаты, у окна, сохла тонким слоем на мешках из-под довоенной муки. Кировское шоссе, за которым мы все вместе собирали этой осенью землю, наконец-то остыло. Лопнуло однажды изнутри, что-то вытекло, потекло и чуть позже, под дождем превратилось в мягкий и упругий, прохладный и приятный для босых ног, ковер. Вероятно — говорил папа — мы бы теперь голодали, если бы оно не вытекло и не застыло аккурат к сроку. Куда в обход, что вы — машет руками папа — это с тяжелой землей, да через центр города? Даже не думайте, бросьте.
Теперь уже пора — говорил папа — почти пора. Радостно смотрел на умершие лет тридцать назад своей смертью часы и вставал, смешно тряс затекшими ногами. Мимо него проходил сонный Данька, кивал ему и прятался в каморке. Кевларовая столешница, презирая папу и его картон, проседала одним углом и по ней текла тяжёлая земляная водица, словно большая свинцовая капля. Лягу на дорожку — улыбался папа — падал, как стоял, на диван, будил панель в потолке, по которой теперь всегда показывали только белый шум, серый шум, чёрный шум, гудящие помехами полиэфирные нити, которые перекручивались и заплетались в непонятные для нас, но только не для папы, картинки. Кино — поднимал палец папа — важнейшее, как известно, из искусств, даже если оно состоит из образов, которые балансируют на краю нашего ума. Маленькие и большие, ясные и не очень, они задерживаются на долю секунды, фиксируются в нашем внимании, а после падают в черную яму подсознания — размышлял вслух папа, рассматривая потрескивающую разрядами панель. Нельзя отказываться от того, что видишь только ты, также, как нельзя смотреть и не видеть. Деться от себя никуда нельзя, даже если ты сам себя потерял уже давно. Но что же это я, пора, давно пора — папа вскакивал с дивана и бесшумно, как ему казалось, бегал по коридору, натягивал на себя пальто, складывал в старую спортивную сумку инструменты и всё это время улыбка жила на его губах, улыбка не пропадала с его губ. Губернатор приедет уже совсем скоро — каждое утро кричал шепотом папа, прежде чем нырнуть в плотный зимний кисель, который нехотя колыхался под ветром с застуженных северных равнин.
Инфраструктура нервной системы города сохранила многие сельские черты, хотя город формально перестал быть селом уже лет восемьдесят назад. Задние дворы частного сектора тщательно записывали всю информацию обо всех жителях, гостях, приезжих, событиях и шифровали все это длинным ключом, по старинке спрятанным в узорах черепицы тесных сараев, в ветках черешен, яблонь и груш. Ушедшие, уехавшие в другие колонии или просто умершие не забывались, но переносились в отдельный архив — как положено. Новые записи цепочкой вились друг за другом, встраивались в общую структуру, база распухала как тесто, вся эта биг дата анализировалась жителями города бессознательно, в мимолетных снах, которые искрами вспыхивали здесь и там, пугая чутких в этом плане птиц, собак и коров. Ровная линия графика коллективной вычислительной мощности ломалась зимой, она вздымалась крутым горным склоном, когда всеобщая полуспячка плотно накрывала нас.
Настоящего интереса работа папы не вызвала почти ни у кого, хотя о ней знал каждый — всё благодаря снам. Нам не приходилось краснеть за папу, никто не смотрел на нас тяжелым взглядом, не перешептывался у нас за спинами. Милые сонные соседи просто пожимали плечами, когда папа проходил мимо их окон со старой спортивной сумкой на плече. Через две недели после начала зимы, тем не менее, нас посетил военный комендант, выпил земляного чая, подарил Польке, Игорёше, Даньке и мне горсть серых кислых леденцов и долго говорил о чём-то с папой за плотно закрытой дверью кухни. Никто из нас так и не расслышал ни
В моём новом рассказе
губернатор Н-ской области
запершись на заброшенной военной базе
с двумя трясущимися заместителями
слушает, как капает вода
из прохудившегося казённого бака.
Но слышит совсем не это.
Он слышит, как лижет его в нос добрая собака
как о чём-то за стеной спорят родители
как вспухает на кухне бесконечное тесто.
Он смотрит на то, как ворота базы
вырывает с мясом грузовик с бородачами в кузове.
Но видит совсем не это.
Он видит, как несут его желтого деда
на руках мокрые люди
как мокрые люди сидят за столом
сначала не прикасаясь к посуде
потом постепенно высыхают
краснеют, развязывая галстуки
гремят тарелками, как на школьном завтраке.
Мама ведёт его в гулкую комнату
где солнечные пятна на стенах тают
где добрая собака прыгает вокруг радуется
и штурмовая винтовка отрывисто лает
а что-то большое ей отвечает уверенным басом
пыль из стен выбивая.
Губернатор плывёт по плотному воздуху коридора
размеренным брассом
выполняя симметричные движения ногами и руками
пытается успеть заплыть за угол
но не успевает.
А в целом диспозиция такая:
горит октябрь на боках румяного трамвая
на левом фланге в лесополосе
резерв из порыжевшей дички
по правой стороне готовы к обороне
фонарные столбы на невесомых ножках-спичках.
Напротив на коричневом сиденье
спит незнакомый человек и тихо одним глазом плачет
приподнимает иногда дрожащий подбородок на мгновенье
стараясь не проспать
проспекта Стачек.
Всё это, говорят у нас, к отёчному покою
к глухонемой зиме, к исчезнувшему свету
к бетонным сотам октября, когда остатки выживших
кучкуются в остывшем бесконечном коридоре
деля между собой остатки кислорода
и наблюдают как на город наступает
любимый месяц
пчеловода.
«Большая луна» прибыла на восемь минут раньше, чем обычно. Сделала она это как всегда — шумно и с брызгами. Огромные белые чайки за окном кабинета замолкли на секунду, а потом опять закричали. Потапов не успел закрыть форточку, и весь стол залило ледяной соленой водой. Он долго сушил документы на последнюю отправку, развешивая серые листки бумаги на старом посвистывающем калорифере. Потом таскал подмокшие коробки с архивом в дальний угол и вытирал лужи плохо пахнущей тряпкой, громко выжимая ее в оцинкованное ведро.
Вышел Потапов из своего кабинета уже затемно. Почти наощупь спустился по ржавым громыхающим ступенькам и повернул направо, к выходу из порта. На дальней стороне гавани горела цепочка ярких огней — шла погрузка, а может быть и выгрузка. А здесь было черным-черно, и невидимые волны бились мокрыми боками о старый бетон совсем рядом, буквально в метре от него. Потапов полез было во внутренний карман куртки за фонариком, но тут все портовое правление и пирс номер один залило ослепительным белым светом. Это «Большая луна» включила все свои прожекторы на максимум. Через несколько секунд кто-то из команды догадался понизить мощность и Потапов увидел сначала контуры корабля, потом смог разглядеть его тупой, некрасивый нос, на котором мерцала полупрозрачная бледно-синяя Амфитрита. Она перекидывала трезубец из руки в руку и смотрела отсутствующим взглядом куда-то поверх правления. Тяжелые груди богини, нацеленные сосками прямо на Потапова, величественно колыхались.
«Большая луна» дала два длинных гудка и начала маневрировать, втягивая мачты и поворачиваясь левым боком к пирсу номер один. Амфитрита показала себя в профиль, мигнула всем своим огромным телом напоследок и исчезла. Потапов пошел к выходу, перешагивая через лужи. Он прижимал к груди коричневый портфель с блестящей застежкой, в котором лежали еще сырые документы, связка ключей и карта-пропуск в порт. На КПП он посмотрел в глазок камеры, провел картой по сканеру и посмотрел на дверь. Над ней горел скучающий красный огонек. Потапов постучал по сканеру, провел картой еще несколько раз — огонек продолжал гореть. Потапов вздохнул, подышал на глазок камеры, протер его рукавом и еще раз посмотрел на него. Дверь громко щелкнула и приоткрылась.
В городе было совсем темно, и только яркие пятна света падали из окон припортового бара. Около входа в бар стояло с десяток тихих от усталости грузчиков и спал пьяный матрос, подогнув ногу под себя. С «Легкой волчицы» — догадался Потапов, увидев на бушлате матроса нашивку из чередующихся черных и зеленых полос. «Волчица», которая помимо всего прочего тащила внутри себя две фрахтовые тонны запчастей для каких-то там сеялок, погруженные в понедельник Потаповым, сейчас должна быть уже на подходе к Новому Константинополю. Пьяный матрос открыл один глаз и сообщил конкретно ни к кому не обращаясь, что счастливее его, вы, бляди, еще никого и никогда не видели, и что вот перед вами лежит родившийся в просторной и чистой белой рубашке человек, избавленный от ужасов пиратского плена, а не то что все эти трезвенники-пидоры с полудохлой псины, включая боцмана-его-свинейшества-первой-степени. Слава тебе, Грорг из-под воды, Грорг суровый!
Вышедший из бара смутно знакомый портовый клерк с какой-то звенящей радостью в голосе поведал Потапову о том, что на маяке «Легкая волчица» должна была отметиться еще часов двенадцать назад, но этого не сделала. Да и по маршруту ее никто не видел пару суток уж точно. Пираты, как есть — пираты! А эта пьянь не успела на рейс, вот и празднует своё второе рождение. Мое почтение! Клерк заблестел глазами, скрипуче похихикал, а потом затерялся среди грузчиков.
Внутри у Потапова звонко лопнула ниточка. Он сполз по стене на грязную брусчатку тротуара. «Большая луна» дала один длинный гудок — полночь. Мимо проскрипела чья-то нога, а за ней еще одна. И еще. Через девять часов единственный оставшийся у Потапова клиент будет ждать звонка из Нового Константинополя, подтверждающего благополучную доставку этих треклятых запчастей. Получается, что с утра ему предстоит тяжелый и крайне непростой разговор. Потапов пожевал губу, с трудом встал и доковылял до вертлявого фонаря на противоположной стороне улицы. Он еще долго стоял в мутном пятне света, щурясь и нажимая на маленькие кнопки старенького потертого калькулятора.
Ближе к двум часам ночи плотный и мокрый восточный ветер все-таки сдвинул Потапова с места, и он пошел домой. Если калькулятор не соврал, получается, что выплаты по страховке не покроют стоимости груза, и он останется должен тысяч девятнадцать-двадцать. Совершенно фантастическая сумма — думал Потапов, вставляя ключ в скважину. Он старался не шуметь, но старые скрипучие полы выдали его с потрохами. Где-то за стеной загавкала собака по кличке Пирамида, а следом заворчала собака по кличке Человек. Высушенная голова хозяйки, появившись из-за обшарпанной двери кухни, зашипела на Потапова по-змеиному и продолжала шипеть, пока он не зашел в свою
Сегодня в рубрике «Полезные советы»
журнала «Жизнь и другие междометия»
мы вам расскажем как читать поэтов
уже ушедшего свинцового столетия.
Не налегая хрупкой грудью нА стол
едва дыша и вытирая слезы
которые бегут по выбритым щекам
мужчина будет брать листки из стопки
и каждую вторую строчку чуть подвывая
вам шептать.
А вы должны лежать на выцветшем диване
покачивая стройной ножкой в такт
затем курить
глядеть задумчиво в окно
в котором отражаются
подбрюшья самолётов
чей острый клин летит над вами
и забивает своим плотным гулом
рассыпавшийся по полу катрен.
Вот папиросы говорит мужчина
вот сахар спички керосин
талоны на хозяйственное мыло
и испугавшийся зениток сын.
Вылепил бог человечка
отвернулся захрапел
человечек влез на печку
сам себе слепил овечку
пчёлку домик кур и речку
через сутки затвердел.
Ещё день — река застыла
ещё ночь — пришла зима
что-то где-то страшно выло
человек из стылой глины
вырезал себе дубину
но зима прошла сама.
Человечек с папиросой
рядом с домиком сидит
задает себе вопросы
бог свистит веселым носом
раскидали куры просо
значит будем долго жить.
— Ну давай уже, тяни карту, — ноет Светка. Хуже нет, когда она вот так начинает ныть. Поэтому я плюю через левое плечо три раза, три раза громко стучу ногой по полу и вытаскиваю карту из колоды. Я вижу половину счастливого лица домохозяйки — Светка вчера хрустела ножницами весь вечер, уничтожив дюжину коробок из-под хлопьев.
— Давай, переворачивай, — продолжает она ныть. Смотри давай, что там, ну? Да смотрю, смотрю. В шею мне дышит Сашка, свистит мне в ухо своим гайморитом. Где-то в небе по кругу бегают тяжеловесы, красиво вскидывая гривы. Я переворачиваю карту домохозяйкой вниз. На сером картоне по диагонали девчачьими буквами написано имя демона: «РИЗОГОНТ!!!».
— Да ну тебя — Сашка обиженно сопит и падает на диван, раскинув руки. Что за резагнот такой? Не бывает таких демонов. Дурацкая игра. Он с недоверием относится к светкиным затеям с тех пор, как сломал руку во время игры в многоэтажных человечков. Папа кричал-кричал. Мама кричала-кричала. Доктор ворчал-ворчал. Зато гипс, как только застыл, стал для нас картой Луны. Масштаб один к двум миллионам. Но про это я не расскажу вам никогда.
— Бывает такой демон! Бываетбываетбывает! — Светка наливается красным и злым, в её глазах тяжелеют настоящие слезы. Это ты не бываешь! Не слушай его, давай, давай искать! Пусть тут один сидит, пока не умрет от старости.
В огромные некрасивые окна нашего дома въезжает предзакатное солнце. Оно тащит за собой все свои пожитки, включая запах горячего асфальта, яркие кляксы алычи, нервную дрожь цикад. За ними спешит еще далекая, но уже неизбежная гроза. Всё это вместе моё навсегда. И мне кажется, что я всё ещё могу отказаться от этой игры, пусть и смертельно обидев Светку. Но с языка уже падает, чуть слышно созревая: «РИ-ЗО-ГОНТ».
— РИ-ЗО-ГОНТ! — радостно подхватывает Светка — РИ-ЗО-ГОНТ! Давай, ещё громче!
Мы бегаем по комнате всё быстрее и быстрее и выкрикиваем имя демона громче и громче. На несколько секунд мы даже перекрываем предупредительные выстрелы грома, но грозовой фронт все ближе. Тяжеловесы уже прямо над нами, Светка, и солнца больше нет. Даже Тётка перестала ворчать под окном, зато мягко рычит зверь моего живота, пытаясь передразнить пузатый телевизор. Тот дождался своего часа и заливает комнату теплым синим светом. Реже — болезненно желтым. Потом опять синим и стыдливым розовым. Показывают седьмую, заключительную серию исторического художественного фильма «Рутгер, великий рыцарь».
Рутгер бежит изо всех сил по полю пшеницы. Она растет только вверх и прямо, но никогда вбок, думает Рутгер. Она, как я. Если я сейчас сверну или, скажем, упаду, то больше никогда не смогу считать себя собой. Он бежит все дальше и дальше. Уже и закат пополам с грозой, и где-то далеко яблоки набирают посмертный сок в саду, который посадили его дед и бабка. И хрипит седая собака на живой изворотливой и тяжелой цепи. Они все называют это родиной. Когда катается кусок желтого масла на разогретой сковородке. Или когда парит от мелкого озерца в четыре утра. Кажется, что испаряется темнота, что именно так темноту прогоняет молодая дерзкая плотва. Но это просто приходит очередное утро. Берет тебя за подбородок и говорит: это всегда будет в тебе болеть. Иногда будет болеть тихо и незаметно, иногда радостно и громко. Это тебе не папка с мамкой. Это не будет кричать на тебя никогда, оно просто будет молча резать тебя на длинные сырые полосы, называя себя твоей единственной родиной. Будет делать это до тех пор, пока ты не поверишь, что только она, больше никто и никогда. Так думает Рутгер, высоко вскидывая окровавленные ноги.
После рекламного блока Рутгер продолжает бежать, высоко вскидывая окровавленные ноги. Давай-ка разовьем эту мысль, думает он сам себе. Внутри меня совсем нет места воспоминаниям детства. Я всегда выкидывал весь этот хлам. Всю эту банальность, нарезанную мелкими кубиками. Первая охота с отцом. Рога и ещё теплая голова оленя на пульсирующем речном льду. Похороны деда. Яблоки падали прямо в могилу. А что им ещё делать в августе? Кислая кухня во дворе. Что-то стучится изнутри чугунка, всё настойчивей и настойчивей. Оглушительно шуршат и громко падают листья с деревьев, которые природа прокляла со всей своей чарующей прямотой. Вынужденная ночевка под повозкой. Теплый бок матери и ледяной бок земли. Взмах косы. В тополях поскрипывает жара, притворяясь цикадами. Помятое лезвие рвет мясо травы в клочья. Из травы толчками течет сок. Живые будем зимой, поскрипывает в унисон жаре бабка. Всё это Рутгер методично начал выкидывать из себя сразу же после того, как убежал из дома. Ему нужно было место только для своего истинного имени. Очень большого и слишком настоящего имени. Поэтому готовиться стоило заранее.
Вот что такое родина, думает Рутгер, добравшись до края поля. Это то, что знает твое настоящее имя. Он перебегает теплую пыльную дорогу и влетает в уже темный лес. Здесь осторожно ходит тот самый олень, перепрыгивает с одной ветки мира на другую. То жив, то мертв. То
Это тот момент, когда меняешь только масштаб интерфейса
но при переходе Земли с одной ветки на другую
всё вокруг мягко качнулось и ты промахнулся, бывает.
И вот ты уже идешь по своей триста двадцать второй линии
мимо бесконечно родных жёлтых сталинских двухсотэтажек.
День-ночь, день-ночь, какой-то незнакомый шпиль
целится в остро заточенный край неба.
Смотришь за забор из конструктора Лего, а там
в парк имени Жанны д’Арк
уткам привезли три состава
чёрствого чёрного хлеба.