В бенгальской шактистской традиции шакал занимает одно из самых древних и почётных мест среди спутников Богини Кали. В отличие от ящерицы, которая несёт народный, сказочный оттенок, шакал — глубоко тантрический символ, неразрывно связанный со шмашаном (кремационной площадкой), смертью, трансформацией и высшим осознанием.

 

Шакал — падальщик, обитающий среди трупов и разложения, где всё умирает. Он символизирует стойкое осознание, которое остаётся после растворения форм. Пожирая остатки, шакал очищает пространство для нового цикла и учит бесстрашию перед смертью.

 

В тантрическом понимании он воплощает парадокс Кали: ужасное, но священное и необходимое. Шакал живёт на границе миров живых и мёртвых, находит пищу там, где другие видят лишь тление, и потому становится естественным спутником Богини — так же, как лев сопровождает Дургу, а бык — Шиву.

 

Один из самых выразительных образов встречается в тантрической традиции «Гимна Кали» (Śyāmā‑stotra):

 

«…в кремационном поле, усеянном погребальными кострами, трупами, черепами и костями, где воют самки шакалов…»

 

Оригинал содержит яркое выражение: śivābhir ghorābhir śṛgālabhiḥ — «окружённая ужасными шакалами/шакалицами».

 

В тантрических дхьяна‑мантрах (описаниях для медитации) часто повторяется формула:

 

śmaśānālaya‑vāsinī — «Та, что обитает в кремационном поле»;

 

śṛgāla‑parivṛtā — «окружённая шакалами»;

 

śmaśāne śṛgālagaṇair vṛtā — «на шмашане, окружённая стаями шакалов»;

 

śṛgālair nāditā dikṣu — «все стороны света оглашаются криками шакалов», — подчёркивающая, что появление Кали сопровождается их воем как её вестников.

 

Яркие цитаты из классических источников

 

Devi Mahatmya (Маркандея‑Пурана / Чанди), глава 8:

 

«Из тела Деви вышла Шакти Чандика, ужаснейшая, чрезвычайно свирепая и воющая, как сотня шакалов».

 

Богиня обращается к демону: «Если же ты в гордости своей силы желаешь битвы, то приходи — и пусть мои шакалы насытятся твоей плотью!»

 

Здесь шакалы выступают как прямые спутники и «слуги» Богини на поле битвы.

 

Mahakalasamhita (Камакала Кали‑кханда):

 

«По обе стороны от неё стоят два ужасных шакала, извергающие огонь из пастей. Эти шакалы, похожие на горящие угли, окружают Камакала Кали и постоянно смотрят на неё. Она кормит их отрубленными головами из чаши‑черепа, а они продолжают есть».

 

В бенгальских храмах шакалы часто изображаются у ног статуи Кали как её вахана или постоянные спутники. Особая редкая форма — Кокамукхи Кали («Кали с лицом шакала/волка»). В ней Богиня сама принимает облик с головой хищника и длинным языком (Vidyutjihva), которым захватывает и пожирает демонов. Такие изображения сохранились в терракотовых панелях храмов Birbhum, Bardhaman и Purulia.

 

В народной культуре Бенгалии ночной вой шакала традиционно воспринимался как знак присутствия Кали.

 

В храме Дакшинешвар Кали, где служил Шри Рамакришна, шакалы входят в традиционное иконографическое окружение Бхаватарини. В своих видениях Рамакришна неоднократно видел Мать на шмашане — окружённую шакалами и другими обитателями крематория. Среди воя шакалов, трупов и погребальных костров он ощущал не ужас, а бесконечную материнскую любовь. Для него это стало живым доказательством: Кали выше дуальностей чистого и нечистого. Она проявляется во всём, включая самых «низких» созданий.

 

Рамакришна иногда ел остатки пищи, тронутые шакалами, как часть садханы — полного преодоления отвращения и принятия Матери во всех её проявлениях.

 

Золотые и терракотовые фигурки шакалов у стоп Кали в бенгальских храмах

В бенгальской шактистской традиции ящерица (godha или godhika — крупная ящерица, часто варан) занимает особое место как спутница и проявление Кали/Чанди. В отличие от общеиндийской иконографии, где богиню чаще окружают шакалы, змеи, вороны или она стоит на Шиве, в Бенгалии ящерица несёт глубокий смысл адаптивности, регенерации и вездесущности Шакти.

 

Ящерица олицетворяет способность Шакти принимать любые облики — от величественных до самых скромных и «низких». Она сбрасывает хвост и отращивает новый — символ смерти эго, возрождения и неуничтожимости божественной энергии. Её скрытность, быстрая реакция и способность выживать в суровых условиях отражают то, как Кали разрушает иллюзии и адаптируется в божественной игре (лиле). В тантрическом понимании это парадокс: «низкое», земное, холоднокровное существо, связанное с крематорием и дикой природой, остаётся священным и живым. Ящерица напоминает, что Мать пребывает за пределами дуальностей чистого и нечистого, высокого и низкого.

 

Самый яркий рассказ о ящерице содержится в бенгальской поэме XVI века «Чанди‑мангала» Кавиканкана Мукундарама Чакраварти (Акхетика‑кханда).

 

В те времена, когда почитание Чанди ещё не утвердилось повсеместно, Великая Мать, Абхая — Дарующая бесстрашие, — решила спуститься на землю. Вместе с Шивой она задумала план. Небесный юноша Ниламбар, сын Индры, чистый душой и преданный Шиве, собирал цветы для пуджи. Чанди обернулась пчелой, спряталась в букете и ужалила Шиву в тот миг, когда цветы коснулись его стоп. Разгневанный бог проклял юношу. Так Ниламбар родился в бедной семье охотника Калкету, а его небесная супруга — в облике скромной и верной Пхуллары.

 

Супруги жили в нищете на краю густого леса. Калкету был искусным охотником, но Чанди, желая сломить его гордыню, наложила чары: лес опустел, добыча исчезала, в хижине поселился голод.

 

Однажды измученный Калкету бродил по лесу и среди сухой листвы заметил золотистое тело большой ящерицы — godha. В отчаянии он схватил её: «Пусть даже это принесёт беду — сегодня мы поедим!» Охотник принёс добычу домой, велел Пхулларе приготовить её и ушёл к соседям за специями.

 

Как только он скрылся, ящерица задрожала, сбросила чешуйчатую кожу и предстала перед Пхулларой в облике соблазнительной ослепительной красавицы в сияющих одеждах. «Не бойся, — мягко сказала она, — я пришла жить к вам». Пхуллара в ужасе умоляла незнакомку уйти, боясь за мужа.

 

Вернулся Калкету. Увидев в доме прекрасную женщину, он несколько растерялся, но всё-таки остался верен жене. В гневе охотник пустил в неё стрелу. В тот же миг женщина преобразилась в величественную и грозную богиню Чанди. Она легко поймала стрелу, и скромная хижина наполнилась ослепительным божественным светом. Супруги в благоговении пали ниц.

 

Чанди, полная материнской жалости, улыбнулась: «Я пришла установить здесь своё почитание. Поклоняйтесь Мне — и Я одарю вас богатством, какого не видели даже цари». В доказательство она явила горшок, полный золотых монет. Сначала Калкету усомнился и отнёс их к меняле-мошеннику, но тот, услышав имя Богини Чанди, признал золото настоящим. Бедные охотники внезапно разбогатели, расчистили лес, основали новый город и стали править мудро и справедливо.

 

Эта легенда XVI века живо сохранилась в традиции храма Кали в Дакшинешваре. В святилище, рядом со статуей Бхаватарини (одной из форм Кали — «Спасительницы от океана бытия»), слева от богини стоит золотая фигурка ящерицы (svarna‑godhika).

 

Эта фигурка — не просто украшение. Она напоминает о том, как сама Чанди (народная ипостась Кали) приняла скромный земной облик большой ящерицы, чтобы приблизиться к бедным и отверженным. Здесь, в Дакшинешваре, Рамакришна переживал свои видения. Он учил, что Мать проявляется во всём: в грозном образе с гирляндой черепов, в нежной ласке, в кошке, в реке, в цветке — и в ящерице на лесной тропинке.

 

Золотая ящерица у стоп Бхаватарини молча говорит преданным: «Я прихожу к вам в любом облике. Узнайте Меня даже в самом скромном создании. Поклоняйтесь — и Я преобразую вашу жизнь, как преобразила жизнь Калкету и Пхуллары». Так в бенгальском шактизме скромная ящерица становится мощным символом вездесущности и милости Кали.

Состояние [его] религиозного восторга… неоднократно наблюдалось серьёзными исследователями  психических состояний. По своей сути оно чем‑то напоминает речь во сне — с той лишь разницей, что при уме, насыщенном религиозными мыслями и высочайшими идеями добра и чистоты, результатом — как мы видим на примере Рамакришны — становится не бессмысленное гипнотическое бормотание, а спонтанный поток глубокой мудрости, облечённый в прекрасные поэтические формы.

 

Его сознание подобно калейдоскопу из жемчуга, бриллиантов и сапфиров: перемешанных наугад, но неизменно складывающихся в драгоценные мысли, вырисовывающиеся чёткими, прекрасными очертаниями.

 

Несомненно, для нашего слуха многое в его учении и проповедях звучит странно — но не для восточных ушей и не для тех, кто привык к пылкой поэзии Востока. В его сознании всё словно очищается.

 

Полагаю, ничто не кажется столь отталкивающим, как распространённое в Индии почитание Кали. Для Рамакришны всё отталкивающее в её образе как будто перестаёт существовать — остаётся лишь материнское начало богини. Его почитание её — это детское, искреннее, восторженное посвящение себя материнству Бога, воплощённому в силе и влиянии женщины.

 

Женщина в её естественном, материальном облике давно была отвергнута святым. У него была жена, но он никогда с ней не сближался. «Женщина, — говорил он, — очаровывает и отвлекает мир от любви к Богу». Долгие годы он прилагал величайшие усилия, чтобы освободиться от влияния женщины. Его душераздирающие мольбы и молитвы об этом освобождении, порой возносившиеся вслух в уединении на берегу реки, привлекали толпы людей: они горько плакали, когда плакал он, и всем сердцем благословляли его, желая ему успеха. И он преуспел — так, что его Божья Матерь, которой он молился (то есть богиня Кали), позволила ему видеть в каждой женщине своё воплощение и почитать каждого представителя другого пола — будь то молодой или старый — как свою мать.

 

В одной из своих молитв он восклицает:

 

«О Божественная Мать, я не желаю почестей от людей, не желаю плотских удовольствий; лишь позволь моей душе вливаться в Тебя, как постоянное слияние Ганги и Ямуны. Мать, во мне нет бхакти (преданности), нет йоги (сосредоточения); я беден и одинок. Мне не нужно ничьего одобрения — лишь позволь моему уму всегда пребывать в лотосе Твоих стоп».

 

Но самое удивительное заключается в том, что его религия не ограничивалась поклонением индуистским божествам и очищением индуистских обычаев. В течение долгих дней он подвергал себя различным дисциплинам, чтобы постичь мусульманское представление о всемогущем Аллахе. Он отрастил бороду, придерживался мусульманской диеты, непрестанно повторял изречения из Корана.

 

Глубокое и искреннее почтение он испытывал и к Христу. Он склонял голову при имени Иисуса, чтил учение о Его сыновстве и один или два раза посещал христианские места поклонения.

 

Он заявлял, что каждая форма поклонения является для него живым и глубоко воодушевляющим принципом личной религии. Фактически он показал, как можно объединить все религии мира: видя во всех них только доброе и проявляя искреннее почтение ко всякому, кто страдал за истину, за свою веру в Бога и за любовь к людям.

 

Похоже, он не оставил ничего в письменном виде, но его изречения живут в памяти друзей. Он не хотел быть наставником или основателем нового учения. «Я плыву, словно хрупкое, наполовину утонувшее бревно, по течению бурного мира. Если люди станут хвататься за меня, чтобы спасти свои жизни, результатом будет то, что они утопят меня, так и не сумев спастись сами. Берегитесь гуру!»

 

[Последняя фраза интересна: в английском оригинале "Beware of Gurus!" звучит не как отрицание духовного наставничества вообще, а как предостережение против самозваных учителей и создания культа личности вокруг себя. Поэтому её можно также перевести как: «Остерегайтесь тех, кто хочет быть гуру» или «Не ищите спасения в гуру как в опоре», что ближе к контексту высказывания Рамакришны.]

 

Макс Мюллер 

«Ramakrishna: His Life and Sayings» (1898)

Имя Рамакришны в последнее время так часто упоминалось в индийских, американских и английских газетах, что более полное описание его жизни и учения, как мне кажется, будет востребовано не только многими, кто интересуется интеллектуальным и нравственным состоянием Индии, но и теми, для кого развитие философии и религии — как на родине, так и за её пределами — никогда не бывает безразличным.

 

Поэтому я постарался собрать как можно больше сведений об этом недавно почившем индийском святом (умер в 1886 году) — отчасти от его преданных учеников, отчасти из индийских газет, журналов и книг, в которых были запечатлены главные события его жизни, а его нравственное и религиозное учение описывалось и обсуждалось как в доброжелательном, так и в критическом ключе.

 

Несмотря на распространённые критические суждения об отдельных проявлениях аскезы в Индии, к числу которых принадлежал и Рамакришна, среди таких подвижников, несомненно, есть те, кто заслуживает нашего внимания и искреннего сочувствия.

 

Мучения, которые некоторые из них (едва ли заслуживающие названия санньясинов, ибо они мало чем отличаются от фокусников или хатха‑йогинов) причиняют себе, аскетические методы, которыми они пытаются подчинить и обуздать свои страсти и довести себя до состояния крайнего нервного возбуждения, сопровождаемого трансом или продолжительными обмороками, хорошо известны всем, кто жил в Индии и познакомился там не только с раджами и махараджами, но и с различными слоями сложного индийского общества.

 

Хотя некоторые рассказы об этих мучениках плоти и духа могут быть преувеличены, остаётся достаточно реальных фактов, чтобы пробудить, по крайней мере, наше любопытство. Когда же истинные санньясины посвящают свои размышления философским и религиозным проблемам, их высказывания, увлекающие огромные толпы, собирающиеся вокруг них в их собственной стране, не могут не привлечь нашего внимания и сочувствия — особенно если, как в случае с Рамакришной, их учение распространяется ревностными сторонниками не только в Индии, но и в Америке, и даже в Англии.

 

Нам нечего опасаться, что санньясины Индии когда‑либо найдут последователей или подражателей в Европе, и было бы вовсе нежелательно, чтобы они их нашли — даже ради психических исследований или экспериментов в физико‑психологических лабораториях.

 

Но, помимо этого, более глубокое знание учения одного из них представляется, несомненно, желательным — как для государственных деятелей, которым приходится иметь дело с различными классами индийского общества, так и для миссионеров, стремящихся понять жителей этой страны и оказать на них влияние, и, наконец, для студентов философии и религии, которым следует знать, как древнейшая философия мира — Веданта — преподаётся в наши дни бхактами, то есть преданными возлюбленными Бога, и продолжает оказывать своё могущественное влияние не только на немногих философов, но и на широкие массы в стране, которая всегда называлась страной философов.

 

Страна, проникнутая такими мыслями, какие высказывал Рамакришна, никоим образом не может рассматриваться как страна невежественных идолопоклонников, которых нужно обращать теми же методами, что применимы к племенам Центральной Африки.

 

Поскольку Веданта составляет идейный фон изречений Рамакришны, я счёл полезным добавить краткий очерк некоторых наиболее характерных доктрин этой философии. Без него многие читатели едва ли смогли бы понять идеалы Рамакришны и его учеников.

 

Я вполне сознаю, что некоторые из его изречений могут звучать странно для наших ушей, более того — даже оскорбительно. Так, представление о Божестве как о Божественной Матери способно нас поразить, однако мы можем понять, что Рамакришна действительно имел в виду, когда прочтём его изречение (№ 89).

 

Иногда язык, которым эти индийские преданные говорят о Божестве, может казаться нам слишком фамильярным, более того — непочтительным. Они сами, по‑видимому, сознают это и говорят в оправдание… Или же снова…

 

Если мы не будем помнить, что «гарем» изначально означает не более чем священное и охраняемое место, следующее изречение, несомненно, будет резать нам слух…

 

Как глубоко Рамакришна проник в тайны знания и любви к Богу, мы видим из следующего