В массиве литературы, посвящённой Шри Рамакришне, три текста признаны первоисточниками. Первые два широко известны: это дневник Махендранатха Гупты («М.») «Шри Шри Рамакришна Катхамрита» («Провозвестие Шри Рамакришны») и исследование Свами Сарадананды «Шри Шри Рамакришна Лилапрасанга» («Великий Учитель»).

 

Однако мало известен третий шедевр — «Шри Шри Рамакришна Пунти» (написанный в традиционном бенгальском стиле повествовательной поэзии панчали). Его автор, Акшай Кумар Сен (1854–1923), совершил невозможное: если «М.» выступил стенографистом, а Сарадананда — теологом и историком, то Акшай стал голосом простых людей, сумевшим переложить высочайшую метафизику Учителя на доступный, живой и образный язык народной бенгальской традиции. По своему духовному и историческому значению «Пунти» по праву стоит в одном ряду с «Катхамритой» и «Лилапрасангой».

 

Акшай Кумар Сен не принадлежал к числу блестящих интеллектуалов Калькутты, окружавших Рамакришну, и не был отречённым юношей‑монахом, готовым к суровым аскезам. Он был обычным, глубоко погружённым в мирские заботы человеком из небогатой семьи. Акшай работал клерком в калькуттском Департаменте общественных работ (PWD). Его повседневность состояла из монотонного труда, постоянного страха перед бедностью, долгами и семейными неурядицами.

 

Когда в 1885 году, на закате земной жизни Рамакришны, Акшай впервые приехал в Дакшинешвар, его мир перевернулся. Он увидел человека, чьи слова разбивали в прах теории университетских профессоров. Акшай стал преданным‑мирянином, но эта преданность принесла ему не только утешение, но и мучительную внутреннюю борьбу.

 

Драмой Акшая в Дакшинешваре стала его неуверенность. Приходя в комнату Рамакришны, он видел, с какой невероятной нежностью Учитель встречает молодых учеников (будущих Свами Вивекананду, Свами Брахмананду и других), как долго он беседует с образованными людьми. На этом фоне Акшай чувствовал себя «человеком второго сорта», серым клерком, чья душа слишком загрязнена мирской суетой, чтобы удостоиться особого внимания святого.

 

В своей «Пунти» Акшай с поразительной, граничащей с самобичеванием искренностью обнажает эти терзания перед читателем:

 

«Смотрю я на себя, о Господи, — и что вижу? Пустой сосуд, полный пыли и житейских забот. Мой ум подобен обезьяне, что скачет с ветки на ветку, никогда не зная покоя. С утра до вечера я связан по рукам и ногам служебным долгом, я раб своего стола, раб своего жалования, раб чужих ожиданий. Где мне, грешному и суетному, постичь глубину Твоих слов?

 

Я прихожу к Тебе — и стыжусь. Я приношу с собой не чистоту, а груз своих бесконечных тревог: хватит ли на жизнь, что скажут соседи, как прокормить детей? Я смотрю на других, на тех, чьи сердца уже чисты и свободны от оков, и мне становится горько. Мне кажется, что я — лишь тень, затесавшаяся в светлый сад, и что взгляд Твой, такой пронзительный, видит всю мою никчёмность насквозь.

 

Я жду слова, жду знака, но порою мне кажется, что Ты отвернулся. И тогда внутри меня разверзается бездна: „Неужели я настолько плох, что Ты не хочешь смотреть в мою сторону?“»

 

Учитель сознательно применял к Акшаю особую терапию. Иногда он мягко подшучивал над его мнительностью перед другими преданными, заставляя Акшая посмеяться над собственными страхами и разрушая оковы эго. В другие моменты он проявлял чисто материнскую заботу, прямо говоря ему: «Не бойся, я взял тебя за руку и позабочусь о тебе».

 

Более того, когда Акшай, ведомый вдохновением, начал делать первые поэтические наброски, именно Рамакришна благословил его литературный труд. Учитель дал понять сомневающемуся клерку, что у того есть своя, уникальная миссия — стать народным сказителем его лилы.

 

Акшай Кумар Сен в «Шри Шри Рамакришна Пунти» смотрит на происходящее не сверху вниз, а изнутри толпы посетителей. Его книга соткана из драгоценных бытовых мелочей, запахов, звуков и мимолётных человеческих реакций, которые часто опускались в более строгих жизнеописаниях.

 

В главах, описывающих повседневную жизнь храмового комплекса в Дакшинешваре, Акшай воссоздаёт удивительную, живую атмосферу:

 

«…И вот,

«Не зависьте от меня. Я могу уйти в любой момент. Миссия должна стоять на своих ногах. Пусть каждый из вас станет живым центром. Работа — это не моя работа, это работа Господа через нас. Если один уходит, другой придёт на его место».

 

Complete Works of Swami Vivekananda, Vol. 7 (Conversations and Dialogues, 1902)

--

 

«Вы должны распространять идеи Рамакришны по всему миру, но не как секту. Будьте открыты. Веданта — это универсальная философия. Миссия должна помогать бедным, учить необразованных, служить всем как проявлению Бога. Не ограничивайтесь только монастырской жизнью — идите в мир и работайте».

 

 The Complete Works, Vol. 7

--

 

«Организуйте всё должным образом. У вас должен быть чёткий план. Монахи должны быть готовы к жертве. Не ищите славы или денег. Работайте для Индии и для всего человечества. Миссия должна стать силой, которая пробудит нацию».

 

God Lived with Them и Complete Works, Vol. 6–7

--

 

«Не беспокойтесь, когда я уйду. Работа продолжится. Если вы сохраните чистоту и самоотверженность, тысячи придут вслед за вами. Я вижу, как миссия растёт и охватывает весь мир. Держитесь за идеал Рамакришны — служение человеку как служение Богу».

 

 The Complete Works, Vol. 7

--

 

«Баларам Бос имел обыкновение каждый год устраивать в своём доме праздник Ратха-ятры. Он держал в доме небольшую колесницу, на которую устанавливались изображения Шри Джаганнатха, Баларамы и Субхадры. Шри Рамакришна часто посещал этот дом, особенно во время святых праздников.  

 

В 1884 году, 3 июля, в день Пунар-ятры (возвратной процессии), и в 1885 году, 14 июля, в день главной Ратха-ятры, Тхакур был в доме Баларама. Многие преданные собрались там, чтобы встретиться с ним. Баларам устроил киртан.  

 

Как только Шри Рамакришна услышал одну-две строки песни, он вошёл в самадхи. В послеполуденное время маленькую колесницу Джаганнатха, украшенную цветами, флагами и гирляндами, принесли на внутреннюю веранду второго этажа. Изображения Джаганнатха, Субхадры и Баларамы были украшены сандаловой пастой, цветочными гирляндами, одеждами и украшениями.  

 

Когда началась процессия и преданные стали тянуть верёвку колесницы, Шри Рамакришна присоединился к ним. Он пел и танцевал в экстазе. Его тело иногда становилось неподвижным в бхаве, а иногда он сам тянул верёвку с огромной силой любви. Преданные видели, как его глаза наполнялись слезами, а лицо сияло божественной радостью. Атмосфера в доме превратилась в подобие Навадвипы времён Шри Чайтаньи — повсюду звучали имена Бога, и все были охвачены божественным энтузиазмом.»

 

Свами Сарадананда

«Шри Шри Рамакришна Лила Прасанга» 

Part II, Chapter on events of 1884–1885

 

О цели женского образования:

 

«Если мы учим бенгальскую девочку французскому языку или игре на фортепиано, но не учим её думать об Индии, то мы не образовываем её по-настоящему. Центр тяжести её мысли должен лежать вне семьи — в нации и стране».

 

The Web of Indian Life (1904) и  «The Education of the Indian Woman».

-----

О национальном характере образования:

 

«Мы должны окружить наших детей мыслью об их нации и стране. Образование девочек должно быть таким, чтобы они становились идеальными индийскими женщинами — сильными, чистыми, преданными матери и родине».

 

Studies from an Eastern Home, письма и статьи Ниведиты о школе в Багбазаре 

-----

О практическом подходе к обучению:

 

«Девочек нужно учить не только грамоте, но и гигиене, шитью, уходу за больными и, главное, — чувству собственного достоинства как дочерей Индии. Образование должно быть национальным по духу, а не слепым подражанием Западу».

 

The Ramakrishna Sarada Mission Sister Nivedita Girls’ School

-----

О сохранении и очищении традиций:

 

«Мы не должны разрушать старые обычаи, а очищать их. Индийские традиции полны красоты и глубокого смысла. Наша задача — помочь народу увидеть этот смысл заново, а не заменять их чужими привычками».

 

The Web of Indian Life

-----

О роли женщины в изменении обычаев:

 

«Индийская женщина — хранительница домашнего очага и традиций. Через образование девочек мы можем постепенно преобразовать общество изнутри, не вызывая сопротивления. Женщины могут сохранить лучшее в обычаях и отбросить то, что мешает прогрессу».

 

Эссе «The Indian Woman» 

 

-----

О подходе к реформам:

 

«Реформы должны приходить органично, изнутри самой индийской жизни. Мы не имеем права навязывать чужие стандарты. Нужно любить Индию такой, какая она есть, и помогать ей раскрывать своё высшее предназначение».

 

Studies from an Eastern Home и письма Ниведиты.

-----

Ниведита считала, что образование девочек — это ключ к возрождению всей индийской нации. Она выступала за национальное по духу, но современное по содержанию образование, которое уважает индийские традиции, но развивает силу, независимость и патриотизм.

 

 

Из бесед в Белурматхе

 

«Веданта — это не только философия для чтения в уединении. Она должна стать кровью и плотью вашей жизни. Что толку повторять: „Я — Брахман“, если в повседневной жизни ты боишься, ненавидишь или чувствуешь себя слабым?

 

Практическая Веданта означает: видеть Бога во всём — в нищем, в больном, в враге. Когда ты помогаешь другому, знай, что ты помогаешь самому себе, потому что нет „другого“. Всё — одно».

 

Complete Works of Swami Vivekananda, Vol. 7 (Conversations and Dialogues)

 

 

О применении Веданты в повседневной жизни 

 

«Вы спрашиваете, как применять Веданту? Очень просто. Вставая утром, скажи себе: „Я не тело, я не ум, я — Атман, свободный и бессмертный“. Затем иди и работай для мира как инструмент Бога.

 

Не беги от мира — преобразуй его. Веданта учит, что этот мир — проявление Брахмана. Поэтому служи человеку как проявлению Бога. Это и есть настоящая карма‑йога».

 

Talks with Swami Vivekananda и Complete Works, Vol. 5–6

 

 

Наставление монахам

 

«Если Веданта не делает тебя сильнее в жизни, она бесполезна. Монах, который боится голода, холода или критики, — не монах.

 

Практическая Веданта — это бесстрашие. Если ты знаешь, что ты — Брахман, то что может тебя испугать? Иди и работай! Учи детей, помогай больным, борись с голодом — делай всё это с сознанием, что ты служишь своему собственному Высшему Я».

 

Complete Works, Vol. 7

 

 

Из последних бесед 

 

«Веданта — для дома, для улицы, для рынка. Когда ты покупаешь что‑то на базаре, помни, что ты торгуешь с Богом в образе продавца. Когда ты говоришь с женой или ребёнком — говори с Богом.

 

Это и есть настоящее поклонение. Не нужно искать храма — весь мир — храм».

 

The Master as I Saw Him + Complete Works, Vol. 7

 

 

Стрела Вивекананды заканчивает свой путь. Она перелетает океан 20 июля 1900 года. Он отправляется в Париж, куда его пригласили на конгресс истории религии, собравшийся по случаю Всемирной выставки. Здесь уже дело идет не о Парламенте религий, как в Чикаго. Католическая церковь наложила на него свой запрет. Это - конгресс чисто исторический и научный. На той стадии освобождения, к которой пришла жизнь Вивекананды, его интеллектуальный интерес может найти себе здесь пищу, - но не его истинная страсть, не его существо в его целом. Комитет Конгресса поручает ему осветить вопрос, исходит ли ведическая религия из культа Природы. Он спорит с Оппертом. Он говорит о "Ведах, общей основе индуизма и буддизма". Он поддерживает приоритет Кришны и Гиты над буддизмом и отвергает положение об эллинистическом влиянии на драму, литературу и науки Индии.

 

Но бóльшая часть его времени отдана французской культуре. Он поражен социальным и интеллектуальным значением Парижа. В статье, предназначенной для Индии, он говорит, что "Париж - центр и исток европейской культуры", что здесь сложились этика и общественность Запада, что его университет - образец всех других университетов, что "Париж - очаг свободы, и он влил новую жизнь в Европу".

 

Он проводит некоторое время в Ланнионе, у своего друга, г-жи Оле Булль, встречается там вновь с Sister Nivedita. В день св. Михаила он поднимается на Гору св. Михаила. Его все время поражают черты сходства между индуизмом и римско-католической религией.

 

Он и вообще находит в расах Европы в различной степени примесь азиатской крови. Не находя коренной разницы между Европой и Азией, он убежден, что всякий более глубокий контакт Европы с Азией должен роковым образом привести к возрождению Европы, которая возобновляет свои жизненные запасы, черпая в духовных источниках Востока.

 

Можно пожалеть, что такому проницательному наблюдателю моральной жизни Запада достались в Париже, в качестве спутников и ежедневных истолкователей французского духа, по-видимому, только отец Гиацинт и Жюль Буа.

 

24 октября он возвращается на Восток через Вену и Константинополь. Но после Парижа ни один город не интересует его более. Относительно Австрии он мимоходом обронил следующие замечательные слова: он сказал, что "если Турция - больной человек, то она - больная женщина Европы". Европа его отталкивает и утомляет. Он чутьем предвидит войну. Слышен особый запах: "Европа, - говорит он, - обширный военный лагерь".

 

Хотя он несколько задержался на берегах Босфора, в беседах с монахами суфиями, затем в Греции среди воспоминаний Афин и Элевзина, наконец, в каирском музее, - он все более и более отрывается от внешних вещей. Он уходит в размышление. Ниведита говорит, что последние месяцы на Западе он подчас производил впечатление человека равнодушного ко всему окружающему. В Египте он говорит, "что ему кажется, будто он переворачивает последнюю страницу опыта...".

 

Внезапно он слышит повелительный призыв вернуться. Не медля более ни одного дня, он садится на первый пароход и один возвращается в Индию. Он несет свое тело на костер.

 

Ромен Роллан

Жизнь Вивекананды

IX. Второе путешествие на Запад

 

Связь между Свами Вивеканандой (1863–1902) и Окакурой Тэнсином (Окакура Какузо, 1862–1913) — это яркий пример культурного и духовного диалога между Индией и Японией в начале XX века. Они не встречались на Всемирной выставке в Чикаго в 1893 году (где оба представляли азиатские традиции Западу), их общение состоялось в Индии в 1902 году и оставило заметный след в истории индийско‑японских отношений.

 

Оба мыслителя были яркими фигурами своего времени: Вивекананда — индийский монах, проповедник Веданты и индуизма на Западе, ученик Рамакришны; Окакура — японский искусствовед, философ, основатель Токийской школы изящных искусств, автор книг The Ideals of the East («Идеалы Востока») и знаменитой The Book of Tea («Книга чая»). Оба выступали против слепого копирования Запада, подчёркивая духовную и культурную самобытность Азии.

 

Окакура ярко выразил эту идею в открывающей фразе книги The Ideals of the East (1903): «Азия едина. Гималаи разделяют лишь для того, чтобы подчеркнуть две могучие цивилизации — китайскую с её конфуцианским коммунизмом и индийскую с её индивидуализмом Вед. Но даже снежные барьеры не могут прервать ни на миг это пространство любви к Высшему и Единому, которое является общим духовным наследием каждой азиатской расы…»

 

Знакомство произошло через Джозефину МакЛеод. В 1901 году в Японии Окакура встретился с ней и загорелся идеей провести в Азии аналог Парламента мировых религий (где в 1893 году прославился Вивекананда). Он пригласил индийского монаха в Японию через МакЛеод. Вивекананда к тому времени был болен и не смог поехать, но идея привела Окакуру в Индию.

 

Окакура (с сопровождающим Хори) прибыл в Калькутту 6 января 1902 года и сразу направился в Белурматх - штаб‑квартиру миссии Рамакришны, где встретился с Вивеканандой. Они провели вместе значительное время, несмотря на плохое здоровье последнего.

 

Поездки по буддийским местам. 27 января 1902 года они вместе посетили Бодхгаю - место просветления Будды. Затем они ездили в Сарнатх и Варанаси. Во время этих поездок Вивекананда много рассказывал о связи между буддизмом (особенно Махаяной) и ведантой (адвайтой).

 

Вивекананда делился новыми озарениями о буддизме и неоиндуизме. В письме от 9 февраля 1902 года он писал: «В последнее время я получил много света о буддизме… В моём уме произошла полная революция относительно отношений буддизма и неоиндуизма».

 

Он подчёркивал преемственность традиций: «Веданта не ссорится с буддизмом. Идея Веданты — гармонизировать всё».

 

Вивекананда организовывал для гостя поездки и дал в сопровождение своего духовного брата Свами Ниранджананду, демонстрируя индийское искусство, ремёсла и храмы. Окакура восхищался индийской культурой как источником японского искусства.

 

Вивекананда в письмах упоминал Окакуру уважительно, но иногда с ноткой иронии (называл его «this Japanese»). Он видел в нём человека, интересующегося Индией как «матерью японской культуры». Вивекананда также восхищался японским народом в целом: «Мир никогда не видел такой патриотичной и артистичной расы, как японцы… Японское искусство — это искусство плюс абсолютная чистота».

 

«Вера японцев в самих себя и их любовь к своей стране. Когда появятся люди, готовые пожертвовать всем ради своей страны… Индия станет великой во всех отношениях».

 

Окакура провёл в Индии несколько месяцев (до осени 1902 года), общался также с Сестрой Ниведитой и Рабиндранатом Тагором. У него возникли романтические чувства к Ниведите; она написала предисловие к его книге The Ideals of the East.

 

Вивекананда умер 4 июля 1902 года, так и не увидев дальнейшего развития идей. Азиатский «Парламент религий»  не состоялся.

 

Окакура критиковал западное высокомерие (из The Book of Tea): «Индийскую духовность высмеивали как невежество, китайскую трезвость — как глупость, японский патриотизм — как результат фатализма».

 

«Когда же Запад поймёт или хотя бы попытается понять Восток?»

 

«Западное отношение неблагоприятно для понимания Востока. Христианский миссионер идёт, чтобы

Встреча индийского философа Свами Вивекананды и Шарля Лойсона (известного как Пер Гиацинт (Père Hyacinthe) — бывшего кармелитского монаха, отлученного от католической церкви за свои неортодоксальные взгляды) — это интересный межрелигиозный диалог рубежа XIX и XX веков.

 

Шарль Жан Мари Лойсон (1827–1912) был одним из самых красноречивых и смелых голосов французского католицизма XIX века. В молодости он прославился проповедями в соборе Нотр‑Дам‑де‑Пари: его звучный голос и страстная риторика собирали толпы. Однако в 1869–1870 годах он открыто выступил против догмата о папской непогрешимости на Ватиканском соборе. За это его отлучили от Церкви.

 

Лойсон не сдался: он женился на американке Эмили Мередит (из Бостона), основал независимую Галликанскую церковь (Église Gallicane) и продолжал проповедовать реформу — более свободный и открытый католицизм. Он искал примирения веры с современным миром и братства между религиями.

 

Они встретились осенью 1900 года в Скутари (район Константинополя, ныне Стамбул), где Лойсон со своей женой Эмили проживали на территории Американского колледжа для девочек. Вивекананда прибыл туда в компании своих западных последователей и друзей, среди которых были знаменитая оперная певица Эмма Кальве, Жозефин Маклауд и французский писатель Жюль Буа.

 

Эмма Кальве оставила живое описание:

 

«Свами обсуждал всевозможные вопросы с отцом Лойсоном, который был учёным и теологом с репутацией. Было интересно видеть, что Свами мог привести точный текст документа, дату церковного собора, когда сам отец Лойсон не был в этом уверен.

 

„Где вы приобрели все эти знания?“ — спросили мы его однажды.

 

„В Упанишадах“, — ответил он».

 

Вивекананда поражал Лойсона не только эрудицией, но и глубиной. Он показывал, как ведантическая философия, основанная на Упанишадах, позволяет понять и превзойти многие христианские догматы, сохраняя уважение к самой традиции. Они говорили о реформе Церкви, природе авторитета, единстве Бога, свободе духа и тщете внешних формальностей.

 

Несмотря на взаимное уважение, их взгляды на религию кардинально различались:

 

Пер Гиацинт искал способы примирить и гармонизировать три авраамические религии (христианство, иудаизм и ислам). Индуизм он понимал слабо, считая его формой анимизма, и полагал, что он находится «за гранью» истинной теологии.

 

Свами Вивекананда проповедовал универсальность всех религий и изначальную божественность человека. Для него Бог был имманентен (присущ) самой Вселенной, а религия была не просто верой, а методичным путем к непосредственному духовному опыту.

 

В дневнике Пера Гиацинта сохранились точные мысли, высказанные Вивеканандой в те дни:

 

О расизме и объединяющей роли ислама (31 октября 1900 г.):

 

«В Америке расы разделены даже в церкви, которая, по идее, должна была бы их объединять — белых и черных. Ислам же сводит их вместе.»

 

О мирном пути развития (1 ноября 1900 г.):

Вивекананда поддерживал миссию Гиацинта по примирению религий, подчеркивая важность ненасилия:

 

«На таких людях, как вы [обращаясь к Лойсону], лежит ответственность за то, чтобы приблизить эти [лучшие] времена. Пусть они наступят мирным путем, а не в результате катастроф.»

 

Вивекананда видел в Лойсоне человека, ищущего универсальную истину за пределами догм. В свою очередь, Лойсон получил возможность услышать голос живой Индии и Веданты — традиции, которая для многих европейцев того времени оставалась «за пределами» (beyond the pale), но которую Вивекананда умел представить как универсальную философию.

 

Их общение не превратилось в дружбу, но стало ярким эпизодом последнего западного путешествия Вивекананды.

 

История знакомства французского писателя Жюля Буа и Свами Вивекананды — это история встречи двух совершенно разных миров, объединенных общим поиском истины. Чтобы понять, почему их союз оказался столь прочным, нужно взглянуть на то, кем был Жюль Буа до встречи с индийским Учителем.

 

В Париже эпохи Belle Époque Жюль Буа имел скандальную репутацию. В консервативных кругах его ошибочно называли «сатанистом», хотя в действительности он был скорее скептичным исследователем и журналистом, глубоко погруженным в местный оккультный андеграунд. Его знаменитая книга «Сатанизм и магия» (1895) была не руководством по чёрной магии, а историко-психологическим анализом демонологии и современных ему сатанинских сект.

 

Именно этот аналитический подход втянул Буа в реальную, физическую конфронтацию с лидерами французского оккультного возрождения — Станисласом де Гуайтой и Папюсом. В начале 1890-х годов друг Буа, писатель Жорис-Карл Гюисманс, и его консультант Буллан подверглись, как они утверждали, «астральным атакам» со стороны Каббалистического ордена Розенкрейцеров. После внезапной смерти Буллана Жюль Буа опубликовал разгромную статью, прямо обвинив Гуайту и Папюса в магическом убийстве и психическом терроре.

 

Конфликт, вошедший в историю как «Магическая война», решался не только заклинаниями, но и оружием. Гуайта вызвал Буа на дуэль на пистолетах, а затем Папюс — на дуэль на шпагах. Оба поединка сопровождались чередой странных происшествий (например, лошади в экипажах Буа дважды паниковали и переворачивали повозку по дороге на дуэль). И хотя физически никто серьезно не пострадал, этот параноидальный, театрализованный климат европейского мистицизма стал для Буа точкой невозврата. Он был глубоко разочарован эзотерической «водой» и искал подлинных знаний о природе разума.

 

Именно в этот момент разочарования Буа знакомится со Свами Вивеканандой. В индийском Учителе французский писатель увидел то, чего не смог найти в парижских магах: не театральные ритуалы и чудеса, а строгую методологию работы с сознанием, опирающуюся на логику и проверяемый внутренний опыт.

 

Осенью 1900 года, во время второго визита Вивекананды на Запад, их интеллектуальный союз перерос в крепкую дружбу. Вивекананда, желая выучить французский язык путем жесткого погружения, переехал в скромную квартиру Буа на пятом этаже на улице Газан (rue Gazan, 39) в Париже.

 

Когда Буа извинялся за то, что как небогатый писатель не может обеспечить должного комфорта, Вивекананда ответил:

 

«Я монах и нищий. Я могу спать на земле или на полу. Нашей роскошью будет мудрость Учителей. Я возьму с собой трубку, и с ее дымом будут возноситься стихи Вед и Упанишад».

 

Что их объединяло? Буа исследовал феномены медиумов через призму западной психиатрии и гипноза. Вивекананда объяснял это через Раджа-йогу. Оба ненавидели догматику. Буа деконструировал европейские суеверия, а Вивекананда очищал индийскую философию от ритуальных наслоений. Буа был одним из первых французских феминистов, автором книги «Новая Ева», что полностью резонировало с позицией Вивекананды о необходимости эмансипации и образования для индийских женщин.

 

Осенью 1900 года они много путешествовали вместе. Сначала по Франции — в рыбацкую деревню Перрос-Гирек в Бретани и к знаменитому аббатству Мон-Сен-Мишель. Позже, в октябре, Буа присоединился к Вивекананде и оперной певице Эмме Кальве в большом восточном турне, охватившем Константинополь, Грецию и Египет.

 

В их беседах не было места мистификациям — они носили сугубо технический и философский характер. Вивекананда четко разграничил для Буа спиритический транс (который он презирал как регрессию в подсознание и потерю воли) и истинную цель йогов — Самадхи, выход в сверхсознание, достигаемый через строжайший интеллектуальный контроль Гйана-йоги.

 

Кроме того, они вели глубокие литературоведческие споры. Буа доказывал, что высшая индийская философия незримо питает европейскую мысль — от Гюго до Гёте, на что Вивекананда резюмировал: «Каждый хороший поэт, как я нахожу, является ведантистом».

 

Для Вивекананды Жюль Буа стал бесценным проводником, ключом к пониманию психологического и интеллектуального климата Европы. Для Жюля Буа же индийский Учитель стал противоядием от

Во время пребывания в Каире Свами Вивекананда вместе с небольшой группой западных друзей, среди которых была знаменитая французская певица Эмма Кальве, заблудился в лабиринте старого города. Они вышли на узкую и зловонную улицу, где располагались дома терпимости — один из тех кварталов, которые в колониальном Каире были известны как места лицензированной проституции.

 

Молодые женщины, многие из них полуголые, сидели у окон и на порогах ветхих домов. Среди них были как египтянки, так и иностранки. Одна из женщин заметила необычного мужчину — Свами Вивекананду. Она громко засмеялась и начала звать его.

 

Вивекананда, который до этого шёл молча, погружённый в свои мысли, остановился. Он медленно повернулся к женщинам и долго смотрел на них. В этот момент что‑то изменилось. Женщины, привыкшие к насмешкам и грубым взглядам, внезапно замолчали. Одна из них подошла ближе, склонилась и поцеловала край его одежды. С дрожью в голосе она произнесла:

 

«Человек Божий!» (по‑испански: «Hombre de Dios!»)

 

Свами Вивекананда посмотрел на них с глубокой жалостью и сказал:

 

«Бедные дети! Бедные создания! Они вложили свою божественность в красоту. Посмотрите на них теперь!»

 

После этих слов он заплакал.

 

 

 

Путешествие Свами Вивекананды в Египет состоялось в ноябре 1900 года во время его возвращения в Индию после второй поездки на Запад. Это был короткий, но яркий этап его жизни — всего около 7–8 дней, преимущественно в Каире. 

 

После успешного первого визита в США и Европу (1893–1897) Вивекананда в июне 1899 года отправился во второе западное турне. Он провёл время в Калифорнии, затем в Париже (где участвовал в Конгрессе по истории религий), а также посетил другие европейские города. В октябре 1900 года он покинул Париж и начал путь домой через Центральную и Юго-Восточную Европу. 

 

Его спутниками в этой части путешествия были: Джозефина МакЛеод (американская последовательница, близкая подруга, «Тантин»), Эмма Кальве (известная французская оперная певица, поклонница Вивекананды), Жюль Буа (французский писатель и философ), другие друзья, включая супругов Лойсон.

 

Группа путешествовала через Вену, Константинополь (Стамбул), Афины и далее в Египет. Египет стал одним из последних этапов перед возвращением в Индию. 

 

Вивекананда прибыл в Каир около 15 ноября 1900 года. Компаньоны (особенно МакЛеод и Кальве) надеялись, что он задержится дольше для отдыха, но он вскоре выразил сильное желание вернуться домой. 

 

Пирамиды и Сфинкс — произвели на него глубокое впечатление. Он размышлял об истории древних цивилизаций, о бренности человеческой славы и власти. Под сенью Сфинкса ночью он вёл мистические беседы о прошлом, истории и духовности, погружая спутников в атмосферу древности. 

 

Каирский музей — особенно заинтересовал его. Вивекананда с живостью исторического воображения погружался в эпоху фараонов, когда Египет был могущественной мировой державой. 

 

Прогулки по Каиру, включая менее туристические районы.

 

В Египте у Вивекананды усилилось ощущение отрешённости от мира (vairagya). Пирамиды и Сфинкс вызвали у него «мировую усталость» — он всё сильнее чувствовал приближение конца своей миссии. Он говорил спутникам, что хочет вернуться в Индию, чтобы умереть там. Медитативное состояние достигло пика. Даже красоты Нила и древних храмов не могли его полностью отвлечь. 

 

Вивекананда, уже ослабленный болезнью, использовал поездку для глубоких размышлений о цивилизациях, бренности материального и вечности духа. Египет с его древней мудростью гармонировал с его интересом к универсальной духовности. 

 

«Это — тот древний Египет. Тысячи лет назад эти египтяне, начиная из Пунта (вероятно, Малабар), пересекли Красное море и постепенно расширяли своё царство, пока не достигли Египта.

 

Чудесные мавзолеи их царей, пирамиды с фигурами Сфинкса, и даже их мёртвые тела сохраняются до сего дня. Здесь жили древние египетские народы — с вьющимися волосами и серьгами в ушах, одетые в снежно-белые дхоти, один конец которых не был заправлен назад.

 

Это — Египет, памятная сцена, где [правили] гиксосы, фараоны, персидские императоры, Александр Великий и македонцы, римляне, арабы, турки и, наконец, европейцы.»

 

«Это — земля, где почитали Исиду и процветал Гор. Согласно этим древним египтянам, когда человек умирает, его тонкое тело блуждает; но любое повреждение, нанесённое мёртвому телу, влияет на тонкое тело, и уничтожение первого означает полное уничтожение последнего. Поэтому они прилагали столько усилий, чтобы сохранить труп. Поэтому — пирамиды царей и императоров. Какие ухищрения, сколько труда — увы, всё напрасно! Соблазнённые сокровищами, грабители прорывались в пирамиды...»

 

«У древних египтян первая идея о душе была идеей двойника. Каждое человеческое тело содержало в себе другое существо, которое было его точной копией...»

 

«Мы находим и у вавилонян, и у древних египтян, что этот двойник не может жить вечно; в лучшем случае он может прожить ограниченное время...»

 

 «Мемуары европейского путешествия»

 Свами Вивекананда

 

 

 

Эмма Кальве (1858–1942) — французская оперная певица, одна из самых ярких звёзд «Золотого века» оперы. Она особенно прославилась ролью Кармен. Вивекананда встретил её в период, когда она переживала глубокий личный кризис, и их общение стало важной частью её духовного пути.

 

В 1893–1894 годах Кальве гастролировала с Metropolitan Opera в США. Во время выступлений в Чикаго произошла трагедия: её единственная дочь погибла в пожаре. Певица впала в тяжёлую депрессию и даже подумывала о самоубийстве. В это время она встретила Свами Вивекананду, который находился в Чикаго после Парламента религий. Её подруга Милвард Адамс посоветовала обратиться к нему.

 

Описание первой встречи из автобиографии Эммы Кальве «My Life» (1922), глава 22:

 

«…Он [Свами Вивекананда] читал лекции в Чикаго в тот год, когда я была там; и, поскольку я в то время была сильно подавлена душой и телом, я решила пойти к нему.

 

Перед тем как идти, мне сказали не говорить, пока он сам не обратится ко мне. Когда я вошла в комнату, я молча постояла перед ним некоторое время. Он сидел в благородной позе медитации, его шафраново‑жёлтое одеяние прямыми складками спадало на пол, голова в тюрбане была наклонена вперёд, глаза опущены. После паузы он заговорил, не поднимая глаз.

 

“Моё дитя, — сказал он, — тревожная атмосфера окружает тебя. Будь спокойна. Это необходимо”.

 

Затем тихим, спокойным и отстранённым голосом этот человек, который даже не знал моего имени, заговорил о моих тайных проблемах и тревогах. Он говорил о вещах, которые, как я думала, были неизвестны даже моим ближайшим друзьям. Это казалось чудесным, сверхъестественным.

 

“Откуда вы всё это знаете? — спросила я наконец. — Кто рассказал вам обо мне?”

 

Он посмотрел на меня со своей спокойной улыбкой, как будто я была ребёнком, задавшим глупый вопрос.

 

“Никто не говорил мне, — мягко ответил он. — Думаешь, это необходимо? Я читаю в тебе, как в открытой книге”.

 

Наконец пришло время уходить.

 

“Забудь, — сказал он, когда я встала. — Стань снова весёлой и счастливой. Восстанови своё здоровье. Не замыкайся в молчании со своими горестями. Преврати свои эмоции в какую‑то форму внешнего выражения. Твоё духовное здоровье требует этого. Твоё искусство требует этого”.

 

Я ушла от него, глубоко тронутая его словами и личностью. Казалось, он опустошил мой мозг от всех его лихорадочных сложностей и поместил туда вместо них свои ясные и успокаивающие мысли. Я снова стала живой и весёлой благодаря силе его воли… Это была сила его характера, чистота и интенсивность его цели, которые несли убеждение».

 

Вивекананда помог ей преодолеть горе и вернуться к жизни.

 

В 1900 году, во время Всемирной выставки в Париже, Вивекананда принял приглашение Кальве и отправился в путешествие по Европе и Египту как её гость.

 

Состав группы: Эмма Кальве, Свами Вивекананда, Джозефина МакЛеод, Анри Жюль Буа (оккультный писатель) и другие. Маршрут включал Вену, Константинополь, Афины, Каир и другие места. Кальве оплачивала часть расходов.

 

Вивекананда в «Memoirs of European Travel» тепло отзывался о ней:

 

«Мадемуазель Кальве — главная оперная певица нашего времени… Она родилась в бедных условиях; постепенно, благодаря своему гению и через великий труд и множество лишений, она теперь накопила большое состояние и стала объектом поклонения королей и властителей… Редкое сочетание красоты, молодости, таланта и „божественного“ голоса поставило Кальве на высшее место среди певцов Запада. Действительно, нет лучшего учителя, чем нищета и бедность».

 

Посещение Индии и поздние годы

 

После смерти Вивекананды (1902) Кальве в ноябре 1910 года приехала в Индию. Её чествовали в Калькутте, она посетила Белурматх. Там она пела французские песни в храме по просьбе учеников.

 

Её воспоминания о Белурматхе:

 

«Часы, которые я провела с этими

Журнал Prabuddha Bharata, август 1902

 

«Деньги могут купить только хлеб и масло; поэтому не считай их своей единственной целью и смыслом жизни».  

«Гуру можно найти сотнями, но хороших учеников — очень мало».  

«Мотылёк, однажды увидев свет, никогда не возвращается во тьму; муравей погибает в куче сахара, но никогда не отступает. Точно так же истинный преданный с радостью жертвует жизнью ради своего Бога через отречение».

 

(Изречения Шри Рамакришны.)

 

Эти три изречения Шри Рамакришны Парамахамсы особенно запомнились нам как наиболее характерные для мудреца, когда некоторое время назад мы впервые прочитали его биографию, написанную покойным профессором Максом Мюллером. Их можно считать сжатым выражением того, что подсказывает нам жизнь покойного Свами Вивекананды — тому большому и восхищённому миру, который он на прошлой неделе оставил позади.

 

Ибо именно выбор Свами идеала духовной жизни вместо материальной, его успешная попытка достойно нести мантию Рамакришны и великое отречение — вот три основные ноты его короткой и светлой жизни.

 

Есть, пожалуй, ещё одна идея, которую воплотил Свами Вивекананда, хотя она, кажется, не была прямо выражена в изречениях его Гуру: мудрец должен использовать патриотизм как точку опоры для приложения своей духовной силы и тапаса. Именно это, возможно, составляет главное различие между практическими сторонами жизни великого мудреца и его прославленного ученика. Если Шри Рамакришна переживал высшее блаженство в духовном трансе, то Свами Вивекананда реализовывал его, погружая своих соотечественников в нечто вроде транса очарования — магией красноречивой проповеди с целью пробудить их к патриотическим действиям.

 

В лице Свами Вивекананды мы потеряли патриота‑мудреца, который заслуживает одного из первых мест среди национальных деятелей нынешней эпохи.

 

Факты биографии этого необыкновенного человека так же хорошо известны, как и немногочисленны. Его настоящее имя — Нарендранатх Датт. Он родился в семье каястхов и, подобно сотням других обычных выпускников университета, получил английское образование и окончил курс в обычном порядке. Астролог ещё в юности предсказал ему, что он никогда не вступит на путь грихастха ашрама — мирской жизни. Но тогда это предсказание, вероятно, не означало для его матери ничего, кроме смутного отчаяния. Как большинство матерей, она, скорее всего, надеялась, что сын станет адвокатом или чиновником, будет зарабатывать на жизнь и содержать семью.

 

Нет также сведений о том, какие планы на будущее были у самого Свами. Известно лишь, что знакомство с Шри Рамакришной Парамахамсой открыло им обоим огромный, но до поры скрытый запас духовной потенциальности в юноше Нарендре, а благословения и любовь Гуру вскоре определили дальнейший путь ученика. Он решил отказаться от мирской карьеры и посвятить все свои силы и энергию проповеди Евангелия Практической веданты.

 

Затем он серьёзно изучал и практиковал йогу. В качестве подготовки к жизни странствующего проповедника‑отшельника он обошёл почти всю Индию, особенно Гималаи, где надеялся встретить сиддхов или тапасвинов древних времён. Как он сам позже рассказывал в лекциях, эти странствия закалили его организм для физических лишений. Он описывал себя как «человека, который четырнадцать лет жизни смотрел голоду прямо в лицо, не знал, что будет есть завтра и где будет спать, человека, который осмеливался жить там, где термометр показывал тридцать градусов ниже нуля, почти без одежды».

 

Во время этих странствий Свами случайно оказался в Пуне, где остановился у мистера Тилака, а затем отправился в Махабалешвар. Оттуда в том году вернулись отдыхающие с интересными впечатлениями о высокообразованном Свами, который «говорил о прекрасной философии». В ходе этих путешествий он посетил Мадрас, где его уговаривали выступить с первой публичной лекцией, но он упорно отказывался. Однако мадрасскую элиту очаровали его беседы. Именно в Мадрасе решение Свами отправиться в Америку для проповеди веданты приняло окончательную форму и получило поддержку.

 

Объявление о созыве Парламента мировых религий совпало с этими событиями. Хотя, как сам Свами сказал калькуттской аудитории в 1897 году, «его миссия в Америке была не в Парламенте религий, а тот

Журнал Prabuddha Bharata сентябрь 1902

 

 

I

«The Indian Social Reformer», 13 июля

 

С глубоким сожалением получили мы известие о кончине Свами Вивекананды, наступившей в столь раннем возрасте тридцати девяти лет в главной обители Миссии Рамакришны близ Калькутты. Десять лет назад мы были среди того узкого круга лиц, что собрались в Литературном обществе Трипликейна ради встречи со Свами Вивеканандой — в те дни еще безвестным и никому не знакомым странником по Южной Индии. События того незабвенного вечера запечатлены на страницах нашего журнала. Некоторое время спустя ныне покойному Свами удалось отправиться в Чикаго. Там, на Всемирном парламенте религий, и пробил его час. Он стал героем дня, а его возвращение на родину превратилось в триумфальное шествие от Рамнада до Мадраса. Его осыпали приветственными адресами, восторженные почитатели распрягали его экипаж и везли сами; с точки зрения народной любви то был высочайший миг в жизни Свами.

 

Мы присутствовали на том колоссальном народном собрании в Виктория-холле, где он произнес свою первую речь по возвращении в Мадрас, содержавшую бичующую критику в адрес госпожи Анни Безант и полковника Олкотта за то, как они обошлись с ним в Индии и Америке. Нам доводилось встречаться со Свами довольно часто; он посещал и залы Мадрасской ассоциации социальных реформ, после чего — к немалому удивлению некоторых — выступил с яростной публичной нападкой на «безбородых юнцов», дерзающих направлять ход индийского общественного прогресса. Из Мадраса Свами направился в Калькутту, где в ответ на приветственную речь произнес мощное слово, в котором осудил скверну в культе Шакти, столь распространенную в Бенгалии. Затем он всецело посвятил себя учреждению Миссии Рамакришны и руководству ее деятельностью, исполненной деятельного и глубокого человеколюбия. Опыт управления этой миссией, по-видимому, переродил его. Он направил телеграмму с сердечными пожеланиями Социальной конференции, проходившей в Лахоре.

 

Вся эта недолгая, но предельно насыщенная жизнь соткана столь плотно, что ее действительно трудно разделить на отдельные составляющие. То, что Свами с самого начала двигала одна мощная идея — неоспоримо. То, что ради достижения успеха он счел нужным на время скрыть ее от большинства тех, у кого искал поддержки — столь же очевидно. И то, что под конец бремя популярности стало для него невыносимо тягостным, отчего он сбросил маску и обрек себя на немилость толпы — также непреложный факт.

 

Кто-то однажды сказал, что всякий успешный человек на том или ином этапе своего поприща совершает «преступление против сердца». Такова жертва, которую требует богиня успеха за свои дары. В юности наш взор пленяет чистая идея во всей ее пленительной красоте. Но вступая в пору зрелости, мы с тревогой замечаем, что суровый путь, предписанный этой идеей, закрывает доступ к механизмам, ведущим к успеху. Мы забываем о себе, полностью растворяясь в идеале. Однако вскоре обнаруживается, что мир живет по совсем иным законам. Миру куда легче увлечься личностью, нежели идеалом. Он требует, чтобы мы подчинились его правилам, нимало не заботясь о наших ценностях. На какое-то время мы в ужасе отпрянываем от того, что по сути является залогом собственной души перед толпой. Блаженны те — увы, как мало их! — кто в мудром страхе бережет эту врожденную гордость интеллектуальной чистоты.

 

Однако большинство выбирает иной путь. Они жаждут, чтобы их идея обрела плоть и кровь, и поскольку единственный шанс на это при их жизни лежит через их собственное имя, они отдают себя толпе в надежде продвинуть свой идеал. Довольно скоро они осознают всю чудовищность своего софизма, но становится слишком поздно. Так и случается, что иной человек, на чью зарю жизни благодать идеала пролила свой самый ослепительный свет, к концу дней превращается в прожженного циника — без веры в человеческую добродетель, без упования на посмертие и с абсолютным презрением ко всему, что нельзя осязать здесь и сейчас.

 

Мы убеждены, что Свами Вивекананда пал жертвой этого софизма в те двенадцать месяцев, что последовали за его возвращением из Чикаго. И в наших глазах величайшим доказательством его врожденного величия и возвышенной чистоты его идеала служит то, что он, вопреки всему, сумел вовремя осознать это и вырваться из трясины, в которую погружался из-за своего единственного ложного шага. Свой самый великий и жизнеспособный труд он совершил уже после того, как вырвался из объятий плебса.

Храм, построенный в 1855 году по воле Рани Рашмони, изначально содержал некоторое противоречие. На его территории соседствовали храм Радхи‑Кришны, где господствовало вайшнавское ненасилие, и храм Богини Кали, где балидана — обряд жертвоприношения животных —  незыблемая норма тантрического шактизма.

 

Центральным элементом этого обряда служит харикат (или юпакастха) — специальная деревянная или каменная рогатина в форме буквы U. Шею предназначенного в жертву самца козла или буйвола наглухо запирали в этой конструкции металлическим штырём, после чего помощники жреца с силой оттягивали животное за задние ноги назад. Это натяжение необходимо для совершения дхатки — мгновенного отсечения головы тяжёлым изогнутым мечом рамдао строго за один удар. Второй удар считался осквернением ритуала и дурным предзнаменованием.

 

Раскол по поводу этой практики зрел в храме. Двоюродный брат Рамакришны, жрец Халадхари, будучи строгим вайшнавом, испытывал к балидане отвращение и открыто осуждал пролитие крови.

 

Сам Шри Рамакришна также демонстрировал двойственность, обусловленную разными состояниями его сознания. В обычном, бытовом состоянии он не выносил страданий живых существ. Зафиксирован случай, когда вид ведомого на заклание козлёнка вызвал у него приступ боли. В такие периоды он избегал жертвоприношений и просил администрацию храма заменять животных символическими дарами — тыквами‑кушмандами или сахарным тростником.

 

Однако в состоянии глубокого тантрического экстаза (бхава‑самадхи) его барьеры полностью стирались, уступая место видению вне дуальности «чистого» и «нечистого». В один из таких моментов Рамакришна подошёл к харикату сразу после забоя, обмакнул палец в тёплую жертвенную кровь, нанёс себе на лоб и горло ритуальный тилак и предложил кровь Богине. Он воспринимал Её не как убийцу, а как концентрированную космическую энергию (шакти), в которой созидание и разрушение едины.

 

Его главный ученик, Свами Вивекананда, подходил к вопросу ещё более радикально. Он открыто презирал то, что называл «религией кухонной чистоты» и «сентиментальным вегетарианством». Вивекананда считал, что ложно понятая ахимса погрузила Индию в состояние тамаса — инерции, слабости и трусости. Он призывал индийцев есть мясо ради обретения физической силы (раджаса), необходимой для борьбы с колониальным гнётом, и утверждал, что кровавые ритуалы исторически воспитывали в нации бесстрашие перед лицом смерти.

 

В 1901 году, при основании монастыря Белурматх и подготовке к первой Дурга‑пудже, Вивекананда настаивал на проведении аутентичной шактистской балиданы и был готов принести в жертву сотни животных. Этому воспротивилась супруга Рамакришны — Святая Мать Сарада Деви, чьё слово было законом. Она запретила проливать кровь в монастыре. Из‑за этого Вивекананда уступил, и животных заменили на овощи. Так закрепилась традиция бескровной балиданы в Миссии Рамакришны.

 

Ученица Вивекананды, ирландка Сестра Ниведита (Маргарет Нобл), детально описала этот культурный феномен в своих трудах, проходя путь от первоначального шока к теологическому пониманию. Когда Ниведита поделилась с Вивеканандой своими моральными страданиями от вида крови в храмах, тот отрезал: «Почему бы не добавить немного крови, для завершения картины?» Он объяснял, что Кали — это неприкрашенная реальность, включающая в себя смерть и разрушение.

 

В итоге Ниведита связала балидану с масонским «законом пеликана». Согласно её идее, внешнее жертвоприношение животных продолжается лишь до тех пор, пока верующий не дорастёт до высшей ступени — готовности принести в жертву собственное эго и пролить свою кровь ради служения человечеству.

 

Выбор праздника Снана Ятра для освящения храма Дакшинешвар 31 мая 1855 года со стороны Рани Рашмони не был случайностью. За этим решением стоял точный расчет, глубокое знание священных канонов и её личная борьба против жестких социальных ограничений того времени.

 

Снана Ятра (полнолуние месяца Джьештха) считается в индуизме исключительно благоприятным днем (маха-титхи). В этот день празднуется не просто омовение Джаганнатхи, а день Его первого «проявления» в этом мире (Его земного воплощения). Любое духовное начинание, закладка или освящение храма в такой день, согласно шастрам, обретает колоссальную духовную силу. Рани Рашмони хотела, чтобы её храм с самого первого мгновения был наполнен мощной божественной энергией.

 

Рани Рашмони, несмотря на свое богатство и авторитет «матери народа» (Локмата), принадлежала к касте каиварта (рыбаков), которая считалась низшей (шудрами). Согласно жестким правилам брахманского сообщества того времени, шудрам строго запрещалось строить и владеть храмами, а также нанимать брахманов для проведения пуджи. Высококастовые пандиты объявили Дакшинешвару бойкот и отказывались проводить ритуал освящения.

 

Рани Рашмони и её советники (включая Рамкумара Чаттопадхьяя, старшего брата Рамакришны) нашли религиозно-юридический выход:

 

Официально земля и храм были переданы в дар личному Гуру Рани Рашмони (который был брахманом). Таким образом, формально это стал «брахманский храм».

 

В качестве даты было выбрано именно полнолуние Снана Ятры. Это день духовной свободы и равенства, когда сам Господь Джаганнатха ломает все кастовые барьеры, выходя из алтаря ко всем людям без исключения. Объявить бойкот освящению храма в день, символизирующий доступность Бога, ортодоксальным пандитам было сложнее. В итоге на праздник приехало много брахманов со всей Индии.

 

Храмовый комплекс в Дакшинешваре уникален тем, что Рани Рашмони (повинуясь воле Богини из своего знаменитого сна) объединила в одном месте поклонение главным направлениям индуизма: Шактизму (сама Богиня Кали-Бхаватарини), Шиваизму (12 храмов Шивы) и Вайшнавизму (храм Радхи-Кришны).

 

Снана Ятра — великий праздник вайшнавов. Освящая в этот день весь комплекс, главным центром которого был храм Богини Кали (Шакти), Рани Рашмони наглядно демонстрировала фундаментальную идею, которую позже делом своей жизни сделает Шри Рамакришна: Бог един, а разные формы поклонения — лишь грани одной Истины.

 

В Индии полнолуние месяца Джьештха объединяет в себе многообразие духовных традиций. В западных и центральных штатах в этот день женщины отмечают Ват Пурниму: они обходят священный баньян и молятся о долголетии своих мужей, вспоминая легенду о Савитри и Сатьяване. Шри Рамакришна часто приводил Савитри в качестве высочайшего эталона Пативраты — идеала целомудрия и непоколебимой духовной силы, позволившей ей отстоять жизнь супруга перед самим богом смерти Ямараджем. Последователи Рамакришны сравнивали с Савитри Святую Мать Сараду Деви, отмечая при этом глубокое мистическое отличие: Сарада Деви сумела сохранить для мира не физическое, а духовное присутствие ушедшего в махасамадхи Учителя, став опорой для всего ордена.

 

В Бенгалии, обычно, полнолуние посвящают домашней Сатьянараяна пудже. Этот ритуал поклонения Господу Вишну как Воплощению Абсолютной Истины. В эпоху Средневековья, ради примирения индуистов и мусульман, здесь зародился культ Сатья Пира, где индуистское божество слилось с образом суфийского святого. Во время пуджи Богу обязательно подносят синни — особое угощение, которое не варится на огне, а замешивается из сырой рисовой или пшеничной муки, молока, размятых бананов, кокоса и тростникового сахара. Завершается обряд чтением вслух священных текстов (Панчали), в которых рассказывается о том, как искренняя вера и честность избавляют человека от бедности и тревог.

 

Однако для Миссии Рамакришны полнолуние Джьештхи имеет совершенно иное, судьбоносное значение. По всей восточной Индии это день великой Снана Ятры — праздника ритуального омовения Господа Джаганнатхи в священном городе Пури. Именно в этот знаменательный день, 31 мая 1855 года, Рани Рашмони торжественно освятила храмовый комплекс в Дакшинешваре и установила там статую Богини Бхаватарини (Кали). Для последователей ордена Снана Ятра стала подлинным днем рождения их духовной колыбели, местом, где развернулась божественная игра Рамакришны. В Пури в этот день божества выносят из алтаря на всеобщее обозрение, позволяя каждому человеку, вне зависимости от касты или веры, прикоснуться к святыне. 

 

Этот дух равенства воплощает учение Рамакришны о единстве всех религий и служении человеку как самому Богу. Учитель глубоко почитал Джаганнатха и в дни праздников часто погружался в глубочайшее самадхи. Ученики, созерцая эти состояния, отмечали, что поведение таких великих душ полностью «пропитано нектаром Брахмана» и в корне отличается от поведения обычного человека.

 

Поскольку в традиции последователей Шри Рамакришна почитается как Аватар, его личность неразрывно сливается с образом Господа Джаганнатха — Владыки Вселенной. Именно поэтому в день Снана Ятры в главном монастыре ордена, Белурматхе, проходит сокровенная церемония. Монахи совершают ритуальное омовение Атмарама лингама, хранящего прах самого Учителя. Подобно тому как в Пури омывают статуи Джаганнатхи, Баларамы и Субхадры, преданные с величайшей любовью купают реликвии своего Гуру. В этот день в часто звучит трогательная фраза: «Снана-ятра Шри Джаганнатхи завершена. Теперь Он будет нездоров».

 

За этими словами скрывается древняя традиция отношения к Богу как к живому, родному существу. Согласно ритуалу, статуи на открытой платформе обильно омывают ледяной колодезной водой из 108 кувшинов, щедро сдобренной специями и ароматическими маслами. Считается, что от такого грандиозного холодного душа Бог простужается и заболевает лихорадкой. Наступает Анавасара — особый пятнадцатидневный период, когда Джаганнатха «уходит на больничный». Храм закрывается, а двери алтаря запечатываются. Храмовые лекари и жрецы ухаживают за Богом как за пациентом: царские сладости заменяются на лечебные отвары, коренья и легкую пищу, деревянные тела божеств «лечат» целебными маслами, а мастера  обновляют смытые водой краски. Для преданных эти две недели оборачиваются светлой тоской разлуки. Но болезнь отступает накануне грандиозной Ратха Ятры — Праздника колесниц. Исцелившийся и обновленный Джаганнатха вновь выходит в мир, чтобы отправиться в путешествие и утолить жажду всех любящих Его сердец.

 

 

Три отрывка разных периодов жизни Шри Рамакришны выражают одну и ту же принципиальную и очень жёсткую позицию, которую он повторял в различных контекстах.

 

Суть этой позиции такова: Бог (Ишвара) — единственный настоящий Деятель. Человек, не имеющий прямого опыта Бога или Его ясного «повеления» (ādeśa / hukum), действует исключительно из эго (ahaṃkāra). 

 

В таком случае любая внешняя деятельность — будь то политика, благотворительность, просвещение или религиозная реформа — становится формой самообмана и духовной гордыни.

 

Внутренняя трансформация первична. «Сначала зажги свет внутри себя» — это ключевая идея Рамакришны. Только тот, кто реализовал Бога, может по-настоящему помогать другим, потому что тогда через него действует уже не личное «я», а божественная воля.

 

Рамакришна резко критиковал daladali (даладали — фракционность, партийность, клановость). Он видел в ней одну из главных болезней как бенгальского общества XIX века, так и религиозных движений, включая Брахмо-самадж. Партийность, по его мнению, — это прямое усиление эго и искусственное разделение Единого.

 

1. Диалог с Кришнадасом Палом (1884)

Классический пример встречи Рамакришны с влиятельным «общественным деятелем». Кришнадас Пал — один из лидеров бенгальского национального движения, редактор патриотической газеты The Hindoo Patriot — пришёл к нему, увлечённо рассказывая о политических реформах и помощи родине.

 

«তুমি দেশের উপকার করতে চাও? তা কি এতই সোজা? তুমি কি বোঝ না যে, ঈশ্বরই সব করছেন? মানুষ তো সামান্য জীব। তুমি দেশের উপকার করবে কি? আগে ঈশ্বর লাভ করো, তাঁর আদেশ পাও, তবেই লোকশিক্ষা বা দেশের কাজ করা যায়। তা না হলে সব অহঙ্কার মাত্র।»

«Ты хочешь принести пользу стране? Разве это так просто? Неужели ты не понимаешь, что всё делает Бог? Человек — лишь ничтожное существо. Как ты можешь помочь стране? Сначала познай Бога, получи Его повеление, и только тогда занимайся просвещением или делами страны. Иначе всё это — лишь гордыня».

 

2. Разговор с Нарендранатхом (будущим Свами Вивеканандой)

Показателен диалог с молодым Нарендрой, который позже создал мощное социально-благотворительное движение — Миссию Рамакришны. Учитель как будто заранее «прививал» ему правильное внутреннее отношение, чтобы тот не увлёкся внешней активностью без глубокой духовной основы.

 

«কলকাতার বাবুরা কেবল লেকচার দিতে পারে আর দলাদলি করতে পারে। লেকচার দিলেই কি মানুষ পাল্টে যায়? আগে নিজের ভেতর আলো জ্বালো, তখন অন্যেরা নিজে থেকেই আসবে। ঈশ্বরের হুকুম ছাড়া

Дневник «Индия» (Inde) Ромена Роллана — это хроника того, как европейский интеллектуал, уставший от кризиса западной культуры после Первой мировой войны, заново открывает для себя источник духовной свободы. В записях за 1926–1930 годы он шаг за шагом формулирует своё понимание Рамакришны и Вивекананды.

 

О жизненной силе Рамакришны (1926)

Роллан видел в Рамакришне не просто религиозного мистика, а мощное проявление самой энергии жизни:

 

«Религия Рамакришны — это не догма и не свод правил. Это непрерывный, бьющий через край поток самой жизни. Каждая его мысль, каждый его экстаз — это чистый биологический факт. Это проявление той же космической энергии, которая заставляет расти леса и двигать океаны. Запад давно потерял эту живую связь с природой духа, превратив веру в сухую интеллектуальную схему и политический инструмент».

 

Об абсолютной духовной свободе (1927)

Размышляя о том, как Рамакришна практиковал разные религиозные пути (ислам, христианство, различные ветви индуизма), Роллан записывает:

 

«То, что больше всего поражает и восхищает меня в Рамакришне, — это его абсолютная, почти детская свобода. Он не раб ни одной системы, ни одного священного текста. Он принимает Христа, Мухаммеда, Кали и Веданту не как богослов, взвешивающий догмы, а как безумно влюблённый, который примеряет разные наряды на свою единственную возлюбленную — Истину. Он доказал миру, что Бога нельзя запереть в стенах одного храма».

 

Сравнение Рамакришны и Вивекананды (1928)

В процессе работы над архивами Роллан постоянно сопоставлял личности Учителя и его главного ученика:

 

«Вивекананда — это буря, это величественный орган, исполняющий симфонию действия и борьбы. Он весь — огонь и воля. Рамакришна же — это тихая флейта, играющая на берегу вечности. Но парадокс в том, что именно в этой тихой флейте слышен чистый голос Самого Бытия. Вивекананда построил грандиозный интеллектуальный мост между Востоком и Западом, но весь материал для этого моста он до последнего камня взял из любящего сердца своего Учителя».

 

О Божественной Матери и преодолении патриархата (1929)

Европеец Роллан много размышлял о том, почему Рамакришна поклонялся Богу в образе Матери (Кали):

 

«Западный мир слишком долго молился суровому, карающему Отцу — Богу закона, государства и порядка. Это породило культ силы и агрессии. Рамакришна возвращает человечеству образ Божественной Матери — принимающей, прощающей, дарующей безусловную любовь. В его растворении в Матери Кали нет слабости; в этом есть высшая мудрость возвращения к истокам жизни, где нет места разделению на „своих“ и „чужих“».

 

О личной миссии и спасении Европы (1930)

Ближе к завершению своей работы Роллан чётко формулирует в дневнике, зачем он, французский писатель, вообще взялся за эту тему:

 

«Зачем я пишу эти книги? Моя родная Европа умирает. Она задыхается от собственного эгоизма, национализма, расовых предрассудков и вечного страха перед будущим. Я хочу принести ей весть об Океане. Я хочу показать ей человека, который сумел обнять весь мир, не исключив из него ни единой души. Учение Рамакришны — это не экзотическая сказка для уставших буржуа, это ментальное противоядие, спасительная сыворотка от нашего европейского безумия».

 

«Если хотите служить Богу — служите человеку. Какого еще Бога хотите вы найти? Зачем искать Его далеко, если Он распростерт вокруг? Оглянитесь, и содрогнется душа ваша от восторга  перед Ним, простертым  в окружающих  вас  бедных,  голодных,  обездоленных! Это Он, ваш Бог, смотрит на вас тысячами глаз ваших братьев, это Он, ваш Бог, протягивает руку к вам миллионами натруженных  рук  ваших  соотечественников.   

 

Бог  во   всем,   все,   что окружает вас — Бог. Бог в людях, и в животных, и в каждом трепещущем лепестке, и  в каждой дрожащей  росинке.  И  прежде всего для нас Бог — в наших обездоленных соотечественниках». Эти огненные слова падали на взрыхленную почву народной души. Душа Индии вибрировала и наполнялась энергией, подни­маясь   навстречу   призыву   Вивекананды.   

 

Индия   расправляла крылья   своей   Великой  Души   и   наполнялась   возможностями. Рамакришна и Вивекананда были первыми, кто пробудил индийское самосознание. Они были первыми индийскими лидерами в полном смысле этого слова.  Рамакришна  был духовной  силой Индии, Вивекананда — Его голосом. Национально-освободительное движение в Индии началось в Дакшинешваре. Все последу­ющие   политические   и   культурные   деятели   индийского   национально-освободительного   движения   сознавали   миссию   Виве­кананды, и многие из них с благодарностью приносили ему свои сердца.   Многие   бенгальские   революционеры   учились   по   его книгам, цитировали в своих воззваниях его слова. Платформой деятельности Ганди, по его признанию, были «великие идеалы Вивекананды». 

 

При этом сам Вивекананда никогда не считал себя политиком: «Мне нечего делать с политиками. Я не верю в политику. Бог и Истина — единственная политика в мире. Все остальное — мерзость». Свами Вивекананда восстал за свободу Индии. Он мечтал о свободе Индии, о ее равноправном положении в семье народов мира. Индия, по его мнению, войдет в мировую систему со своей собственной идеей, которая одухотворит мир, которая пробудит спящий дух народов. Миссия его была одновременно национальной и интернациональной.

 

Свами Никхилананда

ВИВЕКАНАНДА

Шри Рамакришна не любил, когда к нему обращались со словами «гуру», «карта» (хозяин, деятель) или «баба» (отец). Он не давал мантры в том смысле, в каком это обычно делают. Однако его пришествие было ради блага человечества. Он щедро изливал свою милость на множество людей. Порой даже во время самой обычной беседы он мог одним прикосновением или просто искренним пожеланием даровать человеку видение его Избранного Божества. Он помогал людям переживать Бога в собственном сердце — то смеясь, то плача от переполняющей экстатической радости.

 

Он пришёл, чтобы давать освобождение людям.

 

Когда Божественная Мать впервые явилась Учителю, он подумал: «Если это видение истинно, пусть вон тот большой камень перед нахабатом подпрыгнет три раза». И в тот же миг камень подпрыгнул. Увидев это, Учитель полностью убедился в подлинности своего видения.

 

Учитель обладал пламенной любовью к истине и всегда держал своё слово. Когда за ним приезжала карета, чтобы отвезти его в Калькутту, он немедленно собирался и садился в неё. Затем он звал кучера, который мог в это время спокойно курить. Учитель торопился: в Калькутте его уже ждали преданные, и он не хотел, чтобы они волновались из‑за его опоздания. Когда карета трогалась, на его лице появлялось облегчение.

 

Однажды он сказал:

 

«Если хоть одно моё слово окажется ложью, значит, всё, что я когда‑либо говорил, — ложь».

 

Какая великая мысль! В ней — совершенно особое измерение истины. Может ли так говорить человек, чья жизнь не утверждена твёрдо в Истине?

 

Учитель был удивительным человеком. Я замечал, что по его телу часто пробегала волна духовной силы. Небольшая сила, сосредоточенная в мозгу, делает обычного человека знаменитым химиком, физиком или политиком. А в теле Учителя через каждый центр текла огромная духовная река. Какая же невероятная сила в нём была!

 

Однажды Учитель, указывая на свою фотографию, сказал мне:

 

«Посмотри. Я пребываю в этой картине. Медитируй на меня».

 

«Да, я буду это делать», — ответил я.

 

Все формы богов и богинь заключены в образе Шри Рамакришны. Его фотография символически показывает как кундалини проникает через шесть центров. Когда я смотрю на его сияющий лик, мне кажется, что Учитель погружён в блаженный океан Сат-чит-ананды, превосходя шесть центров кундалини. В его образе я вижу множество чудесных вещей. Шри Рамакришна открывает себя тем, чьё сердце чисто.

 

Последняя ночь, которую я провёл с Учителем в Дакшинешваре, как раз и была той ночью, когда у него впервые заболело горло — это стало началом его смертельной болезни. Утром он сказал своему племяннику:

 

«Рамлал, у меня болит горло».

 

Мальчик, стоявший рядом, предложил:

 

«Господин, если принять сок листьев тейбала, боль пройдёт» (простое народное средство).

 

Учитель сразу поверил и сказал Рамлалу:

 

«Слышишь? Мальчик советует принять сок листьев тейбала. Почему бы тебе не приготовить его для меня?»

 

Рамлал, хорошо знавший характер Учителя, ответил:

 

«Хорошо, я сейчас же это сделаю».

 

Это было моё последнее свидание с Учителем. После этого я уехал в Банкипор (Бихар), чтобы закончить последние два года колледжа. Дом, в котором я тогда жил, теперь стал ашрамом.

 

В день, когда Учитель ушёл из тела, я увидел его стоящим передо мной. Я удивился:

 

«Как Учитель оказался здесь?..»

 

RAMAKRISHNA As We Saw Him

Swami Vijnanananda

Edited and Translated by Swami Chetanananda

 

Всё началось с того, что Фрейд опубликовал работу «Будущее одной иллюзии» (1927), где подверг резкой критике институциональную религию, назвав веру в Бога‑Отца невротическим поиском защиты.

 

Ромен Роллан, который в тот момент активно работал над книгой «Жизнь Рамакришны», не согласился с Фрейдом. 5 декабря 1927 года он отправил отцу психоанализа письмо, в котором писал: «Вы справедливо критикуете официальные религии. Но вы упускаете из виду истинный источник религиозного чувства».

 

Роллан так описывал это чувство:

 

«…Особое субъективное ощущение, которое никогда меня не покидало… чувство „вечности“, ощущение чего‑то безграничного, беспредельного — так сказать, „океаническое чувство“ (sentiment océanique). Оно представляет собой чистый факт контакта с целостностью бытия».

 

Для Роллана главным эмпирическим доказательством существования этого чувства был опыт Шри Рамакришны.

 

Когда в 1929 году Роллан завершил «Жизнь Рамакришны», он сразу же выслал экземпляр Фрейду. Французский мыслитель стремился показать строгому венскому рационалисту, что состояния бхава‑самадхи (экстаза) Рамакришны — не бред и не галлюцинации, а контролируемый, воспроизводимый опыт слияния с космическим субстратом.

 

Опираясь на жизнь бенгальского мистика, Роллан доказывал Фрейду следующие тезисы:

 

Растворение эго без потери рассудка. Рамакришна мог полностью утрачивать ощущение собственного тела, погружаясь в созерцание Матери Кали, но возвращался из этого состояния с ясным умом и глубокой мудростью.

 

Внедогматическая природа чувства. Это чувство первично. Церкви и догмы — лишь вторичная, зачастую искажённая попытка рационализировать «океанический» опыт.

 

Роллан настаивал, что Рамакришна не был психически болен: его экстазы способствовали интеграции личности и развитию способности любить всё живое.

 

Фрейд был глубоко тронут письмами Роллана (он искренне уважал его как гуманиста), но как учёный оставался непреклонен. Полученный материал о Рамакришне Фрейд осмысливал несколько лет; результатом этого анализа стала первая глава его фундаментального труда «Недовольство культурой» (1930).

 

Фрейд признавался, что сам не способен испытать подобное чувство, но не отрицал, что другие его переживают. Однако его трактовка опыта Рамакришны была весьма суровой с точки зрения мистицизма:

 

Растворение границ Эго. В норме взрослое Эго чётко проводит границу между «Я» и «не‑Я» (внешним миром). Фрейд предположил, что в моменты экстаза, которые Роллан наблюдал у Рамакришны, эта граница временно размывается.

 

Первичный нарциссизм. Фрейд обращался к фазе младенчества: новорождённый ребёнок не отделяет себя от материнской груди; для него весь мир и он сам — единое целое. Фрейд называл это первичным нарциссизмом.

 

По мнению Фрейда, «океаническое чувство» Рамакришны — это не контакт с Богом, а психологическая регрессия к самому раннему, младенческому состоянию — состоянию младенца у груди матери. Фигура Божественной Матери Кали, которой поклонялся Рамакришна, идеально вписывалась в эту концепцию: мистик словно возвращался в объятия архетипической Матери, стирая травму индивидуального существования.

 

Упоминание имени Рамакришны в корпусе текстов Зигмунда Фрейда встречается именно в его личной переписке с Роменом Ролланом. В опубликованных трудах (например, в «Недовольстве культурой») Фрейд избегал называть имя мистика, деликатно ссылаясь лишь на «своего выдающегося друга» и его идеи.

 

В письмах к Роллану Фрейд высказывался более прямо, совмещая глубокое личное уважение к собеседнику с жёстким интеллектуальным отторжением самого феномена мистицизма.

 

Письмо Фрейда к Ромену Роллану от 14 июля 1929 года

(Написано в Берхтесгадене после того, как Роллан прислал Фрейду экземпляр своей только что законченной книги «Жизнь Рамакришны»):

 

«Я прочитал Вашего „Рамакришну“ с болезненным напряжением, поражаясь тому, как глубоко Вы способны заглянуть в эти столь далёкие от меня