Решила спросить у Дипсика про архитипические истории о двойниках. Выдал много интересного, и я бы порадовалась, но слишком хорошо знаю его манеру с умным видом нести полный бред.

Ну и не то чтобы интересного - это всегда "нового"... Скорее, это просто та тема, которая подсознательно и даже сознательно занимает меня больше всего. Одна и та же повторяющаяся история, не могущая найти разрешение. В каком-то смысле я этим немного одержима, и неважно сколько раз я видела повторения этой истории в разных и даже одних и тех же вариациях.

«Обилие мужских историй о двойниках — это следствие того, что патриархальная культура экстернализирует мужской внутренний конфликт в эпическое, насильственное противостояние идей, считая его «универсальным». Женский же аналогичный конфликт либо интернализируется (психоз, самопожертвование), либо принижается до «личной драмы» и «бабских склок».

«Аполлоническое vs Дионисийское начала

Эту дихотомию ввел Фридрих Ницше в своей первой книге «Рождение трагедии из духа музыки» (1872). Он утверждал, что вся древнегреческая культура — а за ней и вся европейская — строится на противоборстве и периодическом примирении двух начал.

Аполлоническое

Сон, иллюзия прекрасного, порядок, мера, форма, принцип индивидуации (то есть ощущения себя как отдельного, четко очерченного «я»).

Архитектура, скульптура, эпическая поэзия.

Девиз дельфийского оракула: «Познай самого себя» и «Ничего сверх меры».

Оно создает прекрасные образы, которые помогают человеку вынести ужас существования, но это именно иллюзия порядка.

Дионисийское

Опьянение, экстаз, хаос, музыка, растворение границ «я», слияние с толпой и самой природой.

Музыка, танец, трагедия.

Человек срывает с себя маску принципа индивидуации и испытывает одновременно ужас и блаженство от того, что он — лишь часть единого потока жизни, которая вечно рождается и вечно умирает.

Ницше писал, что вершина греческой культуры — трагедия — родилась именно из бракосочетания этих двух начал: дионисийский хор (музыка, страдание) порождает аполлонические образы героев на сцене (ясные характеры, сюжет, пластику)».

«Персона» Бергмана

В отличие от мужчин-двойников, которые экстернализируют конфликт (борьба, драка, противостояние систем), конфликт Элизабет и Альмы — целиком интернальный, телесный и ролевой.

Элизабет — «идеальная» женщина, но на пике карьеры и социального успеха она осознает чудовищную фальшь своей роли: роли матери, жены, актрисы. Её молчание — бунт против того, что быть женщиной — значит быть «персоной» (маской).

Альма — женщина, которая пытается «играть роль правильно»: сестра милосердия, заботливая, чувственная, собирающаяся замуж. Но именно её жизнь, полная слов и социальных жестов, оказывается пустой.

Дионисийский ужас здесь — не в хаосе преступления, как у Ханны (фильм "Схватка"), а в осознании, что «я» женщины конституировано взглядом другого. Когда Элисабет перестает говорить и выполнять роль, она одновременно теряет своё «я» и обретает страшную способность присваивать «я» Альмы.

Бергман исследует механизм, который для мужского двойничества часто остаётся фоном: что такое личность, если убрать социальную роль? Для женщины эта проблема стоит острее вдвойне, потому что патриархальная культура создала образ женщины, неразрывно связанный с внешней оценкой, с маской (красавица, мать, муза, актриса). «Персона» доводит до предела ужас от того, что под маской — такая же маска, а под ней — слияние с другой маской, и где-то в глубине — безмолвный крик.

Это чистый психологический хоррор, в котором борьба идёт не за власть или принцип, а за саму душу. И в отличие от «Схватки», здесь нет катарсиса через узнавание и выстрел — только холодный, бездонный взгляд в лицо, ставшее общим».

-- Мне кажется, куда большим катарсисом было бы не убийство и не поглощение, а слияние. Нет?

«В «Схватке» Макколи и Ханна не могут слиться. Их кодексы, их «аполлоническое» и «дионисийское» начала созданы для того, чтобы держать форму. Слияние для них — это смерть их личности. Поэтому их катарсис — это узнавание себя в другом и последующее убийство этого другого. Это акт подтверждения границы. «Я — это всё ещё я, а ты — это ты».

«Персона» Бергмана подходит к слиянию максимально близко, но в патриархальном контексте это показано как стирание, как потеря себя, как кошмар. Когда Альма и Элисабет

Думала, можно избавиться. Может, и можно было. Если б другая я и другая жизнь. А так - частые рецидивы, которые будут возвращаться до конца жизни. Собственно, только это обычно и успокаивает - конец. Он точно будет. А там я точно испытаю то же, что и все. Хотя бы раз.

У меня внимания не хватает следить за собой хоть с каким-то постоянством. И внимания, и уже - мотивации.