Июль. Ведь четыре буквы.
Как много в одном лишь слове!
В нём счастьем весь день окутан,
И небо плещется морем.



Он носит смешную шляпу
И бусы из абрикосов,
В широких штанах помятых,
Забавно шмыгает носом.

Представьте себе мир, где ещё не было никаких империй ацтеков, где пирамиды майя ещё не возвышались к небу, а люди жили в гармонии с природой, не зная железа и письменности. В долине Мехико, между 1250 и 800 годами до нашей эры, процветала загадочная культура Тлатилько. И эти древние люди оставили нам крошечный, но невероятно трогательный артефакт — маленькую керамическую фигурку, которая заставляет замереть от умиления.



На ней изображена женщина. Она склонилась к своему спутнику, и её губы нежно касаются его морды. Это не божество, не воин, не жрица. Это женщина, целующая собаку.

– Ложусь спать, а через 2 часа просыпаюсь от сухости во рту или ночного голода

— Утром появляется отечность, а анализы показывают скачки сахара.

Это рассказывают мои клиенты, и возможно все дело в состоянии поджелудочной железы!



Древние даосские практики, которые я адаптировал для современных клиентов, позволяют всего за 5 минут вечером стабилизировать работу этого жизненно важного органа.

В этой статье объясню, как стресс и неправильное дыхание нарушают выработку инсулина, и покажу технику, которая вернет баланс, читайте до конца.

Картина "Две сестры (На террасе)" выступает как предвестница летней феерии "Завтрака гребцов", олицетворяя собой весеннее пробуждение. На полотне деревья покрыты свежей зеленью, а холст изобилует яркими весенними цветами. В центре композиции, на фоне живописных пейзажей Шату, где художник провел весну 1881 года, расположилась старшая девушка в синем берете, напоминающем одеяние гребца. Ее взгляд рассеянно обращен к младшей спутнице, которая словно только что появилась на холсте, добавляя очарования и живости.


Две сестры. Холст, масло. 100.4 x 80.9 см. 1881 год

С технической точки зрения, произведение представляет собой живописный эксперимент: Ренуар объединил реалистичные, почти в натуральную величину фигуры с пейзажем, который, подобно театральным декорациям, создает атмосферу сна и фантазии. Корзина с рукоделием на переднем плане, наполненная яркими красками, символизирует палитру художника, ставшую основой для создания всей картины.

Это был XV в. до н.э. – ни микроскопов, ни специальных инструментов, но «Пилосский боевой агат» был сделан и сделан с филигранной точностью! Но зачем мастер вырезал крошечное изображение, которое не видно невооруженным глазом? И как он это делал? Давайте разбираться вместе.

Невозможное мастерство

Речь идёт о знаменитой агатовой печати с острова Крит, созданной примерно в 1450 году до нашей эры, во времена расцвета минойской цивилизации. Этот крошечный камень стал настоящей головной болью для современных исследователей.

Пилосский боевой агат (греч. Σφραγιδόλιθος της Πύλου) или как его ещё называют «Агат с боевой сценой из Пилоса» представляет собой миндалевидный медальон-печать из полосатого агата длиной всего 3,6 сантиметра!


Печать «Пилосский боевой агат». Размер в самой толстой части: 3,6х2,3 см.

Девочки, я хоть и медик, но тут столкнулась с проблемой. У моей мамы жуткий варикоз. И врачи сказали - только операция. А она - ни в какую. Искали способы, покупали мази дорогущие, ничего не помогало. Но как-то мне одна знакомая рассказала про мазь, которая вылечила ей ноги!
У нее также был варикоз, и в последнее время даже язвочки на ногах, темные пятна.
Хирурги сказали, что необходимо делать операцию, иначе... сама не справится!

И вот, помогла ей такая мазь,

Осенью 1938 года в московскую квартиру семидесятишестилетнего художника пришли с ордером. Старик в пенсне молча смотрел, как чужие руки роются в его бумагах, в эскизах, в письмах. Дочь его, Ольга, стояла белая как полотно: её мужа уже забрали, и теперь дошла очередь до отца. Михаил Васильевич Нестеров, певец Святой Руси, надел пальто и поехал за решётку, ему шёл восьмой десяток лет.

За что? А вот это, читатель, и есть самое горькое в нашей истории.

Был Нестеров последним из великих певцов той России, что молилась. Невысокий, сухощавый, с пронзительными глазами и седой бородкой, он и в старости держался прямо. Ещё при царе он прославился на всю страну: его «Видение отроку Варфоломею» – тихий отрок в поле, которому явился старец-черноризец, Павел Третьяков купил прямо с выставки.

После того Нестерову доверили расписывать храмы и целое десятилетие кисть его покрывала стены киевского Владимирского собора, московской Марфо-Мариинской обители да иных церквей ликами святых, схимниц, печальных богомольцев, ибо равных ему в этом деле во всей России было не сыскать…

Богомольцы, глядя на те росписи, крестились и плакали. Он писал Русь молитвенную, кроткую, уходящую – ту самую, что вот-вот канет в небытие, да ещё и не ведает о том. И сам был под стать своим картинам: человек глубокой веры, замкнутый, несуетный, дабы суета мирская не сбивала руку. Художник от Бога – в самом прямом смысле слова!

А потом грянул семнадцатый год. И всё перевернулось.

Новой власти Бог был не нужен – ни на стенах храмов, ни на холстах. Сами храмы рушили да закрывали, иконы жгли. Куда было податься живописцу, всю жизнь писавшему святых? Иной на его месте уехал бы за границу, как многие. Иной – сломался бы, спился, замолчал навек. Нестеров не сделал ни того, ни другого. Он попросту сменил предмет: не стало святых – он принялся писать людей.