Выбор праздника Снана Ятра для освящения храма Дакшинешвар 31 мая 1855 года со стороны Рани Рашмони не был случайностью. За этим решением стоял точный расчет, глубокое знание священных канонов и её личная борьба против жестких социальных ограничений того времени.

 

Снана Ятра (полнолуние месяца Джьештха) считается в индуизме исключительно благоприятным днем (маха-титхи). В этот день празднуется не просто омовение Джаганнатхи, а день Его первого «проявления» в этом мире (Его земного воплощения). Любое духовное начинание, закладка или освящение храма в такой день, согласно шастрам, обретает колоссальную духовную силу. Рани Рашмони хотела, чтобы её храм с самого первого мгновения был наполнен мощной божественной энергией.

 

Рани Рашмони, несмотря на свое богатство и авторитет «матери народа» (Локмата), принадлежала к касте каиварта (рыбаков), которая считалась низшей (шудрами). Согласно жестким правилам брахманского сообщества того времени, шудрам строго запрещалось строить и владеть храмами, а также нанимать брахманов для проведения пуджи. Высококастовые пандиты объявили Дакшинешвару бойкот и отказывались проводить ритуал освящения.

 

Рани Рашмони и её советники (включая Рамкумара Чаттопадхьяя, старшего брата Рамакришны) нашли религиозно-юридический выход:

 

Официально земля и храм были переданы в дар личному Гуру Рани Рашмони (который был брахманом). Таким образом, формально это стал «брахманский храм».

 

В качестве даты было выбрано именно полнолуние Снана Ятры. Это день духовной свободы и равенства, когда сам Господь Джаганнатха ломает все кастовые барьеры, выходя из алтаря ко всем людям без исключения. Объявить бойкот освящению храма в день, символизирующий доступность Бога, ортодоксальным пандитам было сложнее. В итоге на праздник приехало много брахманов со всей Индии.

 

Храмовый комплекс в Дакшинешваре уникален тем, что Рани Рашмони (повинуясь воле Богини из своего знаменитого сна) объединила в одном месте поклонение главным направлениям индуизма: Шактизму (сама Богиня Кали-Бхаватарини), Шиваизму (12 храмов Шивы) и Вайшнавизму (храм Радхи-Кришны).

 

Снана Ятра — великий праздник вайшнавов. Освящая в этот день весь комплекс, главным центром которого был храм Богини Кали (Шакти), Рани Рашмони наглядно демонстрировала фундаментальную идею, которую позже делом своей жизни сделает Шри Рамакришна: Бог един, а разные формы поклонения — лишь грани одной Истины.

 

В Индии полнолуние месяца Джьештха объединяет в себе многообразие духовных традиций. В западных и центральных штатах в этот день женщины отмечают Ват Пурниму: они обходят священный баньян и молятся о долголетии своих мужей, вспоминая легенду о Савитри и Сатьяване. Шри Рамакришна часто приводил Савитри в качестве высочайшего эталона Пативраты — идеала целомудрия и непоколебимой духовной силы, позволившей ей отстоять жизнь супруга перед самим богом смерти Ямараджем. Последователи Рамакришны сравнивали с Савитри Святую Мать Сараду Деви, отмечая при этом глубокое мистическое отличие: Сарада Деви сумела сохранить для мира не физическое, а духовное присутствие ушедшего в махасамадхи Учителя, став опорой для всего ордена.

 

В Бенгалии, обычно, полнолуние посвящают домашней Сатьянараяна пудже. Этот ритуал поклонения Господу Вишну как Воплощению Абсолютной Истины. В эпоху Средневековья, ради примирения индуистов и мусульман, здесь зародился культ Сатья Пира, где индуистское божество слилось с образом суфийского святого. Во время пуджи Богу обязательно подносят синни — особое угощение, которое не варится на огне, а замешивается из сырой рисовой или пшеничной муки, молока, размятых бананов, кокоса и тростникового сахара. Завершается обряд чтением вслух священных текстов (Панчали), в которых рассказывается о том, как искренняя вера и честность избавляют человека от бедности и тревог.

 

Однако для Миссии Рамакришны полнолуние Джьештхи имеет совершенно иное, судьбоносное значение. По всей восточной Индии это день великой Снана Ятры — праздника ритуального омовения Господа Джаганнатхи в священном городе Пури. Именно в этот знаменательный день, 31 мая 1855 года, Рани Рашмони торжественно освятила храмовый комплекс в Дакшинешваре и установила там статую Богини Бхаватарини (Кали). Для последователей ордена Снана Ятра стала подлинным днем рождения их духовной колыбели, местом, где развернулась божественная игра Рамакришны. В Пури в этот день божества выносят из алтаря на всеобщее обозрение, позволяя каждому человеку, вне зависимости от касты или веры, прикоснуться к святыне. 

 

Этот дух равенства воплощает учение Рамакришны о единстве всех религий и служении человеку как самому Богу. Учитель глубоко почитал Джаганнатха и в дни праздников часто погружался в глубочайшее самадхи. Ученики, созерцая эти состояния, отмечали, что поведение таких великих душ полностью «пропитано нектаром Брахмана» и в корне отличается от поведения обычного человека.

 

Поскольку в традиции последователей Шри Рамакришна почитается как Аватар, его личность неразрывно сливается с образом Господа Джаганнатха — Владыки Вселенной. Именно поэтому в день Снана Ятры в главном монастыре ордена, Белурматхе, проходит сокровенная церемония. Монахи совершают ритуальное омовение Атмарама лингама, хранящего прах самого Учителя. Подобно тому как в Пури омывают статуи Джаганнатхи, Баларамы и Субхадры, преданные с величайшей любовью купают реликвии своего Гуру. В этот день в часто звучит трогательная фраза: «Снана-ятра Шри Джаганнатхи завершена. Теперь Он будет нездоров».

 

За этими словами скрывается древняя традиция отношения к Богу как к живому, родному существу. Согласно ритуалу, статуи на открытой платформе обильно омывают ледяной колодезной водой из 108 кувшинов, щедро сдобренной специями и ароматическими маслами. Считается, что от такого грандиозного холодного душа Бог простужается и заболевает лихорадкой. Наступает Анавасара — особый пятнадцатидневный период, когда Джаганнатха «уходит на больничный». Храм закрывается, а двери алтаря запечатываются. Храмовые лекари и жрецы ухаживают за Богом как за пациентом: царские сладости заменяются на лечебные отвары, коренья и легкую пищу, деревянные тела божеств «лечат» целебными маслами, а мастера  обновляют смытые водой краски. Для преданных эти две недели оборачиваются светлой тоской разлуки. Но болезнь отступает накануне грандиозной Ратха Ятры — Праздника колесниц. Исцелившийся и обновленный Джаганнатха вновь выходит в мир, чтобы отправиться в путешествие и утолить жажду всех любящих Его сердец.

 

 

«Если хотите служить Богу — служите человеку. Какого еще Бога хотите вы найти? Зачем искать Его далеко, если Он распростерт вокруг? Оглянитесь, и содрогнется душа ваша от восторга  перед Ним, простертым  в окружающих  вас  бедных,  голодных,  обездоленных! Это Он, ваш Бог, смотрит на вас тысячами глаз ваших братьев, это Он, ваш Бог, протягивает руку к вам миллионами натруженных  рук  ваших  соотечественников.   

 

Бог  во   всем,   все,   что окружает вас — Бог. Бог в людях, и в животных, и в каждом трепещущем лепестке, и  в каждой дрожащей  росинке.  И  прежде всего для нас Бог — в наших обездоленных соотечественниках». Эти огненные слова падали на взрыхленную почву народной души. Душа Индии вибрировала и наполнялась энергией, подни­маясь   навстречу   призыву   Вивекананды.   

 

Индия   расправляла крылья   своей   Великой  Души   и   наполнялась   возможностями. Рамакришна и Вивекананда были первыми, кто пробудил индийское самосознание. Они были первыми индийскими лидерами в полном смысле этого слова.  Рамакришна  был духовной  силой Индии, Вивекананда — Его голосом. Национально-освободительное движение в Индии началось в Дакшинешваре. Все последу­ющие   политические   и   культурные   деятели   индийского   национально-освободительного   движения   сознавали   миссию   Виве­кананды, и многие из них с благодарностью приносили ему свои сердца.   Многие   бенгальские   революционеры   учились   по   его книгам, цитировали в своих воззваниях его слова. Платформой деятельности Ганди, по его признанию, были «великие идеалы Вивекананды». 

 

При этом сам Вивекананда никогда не считал себя политиком: «Мне нечего делать с политиками. Я не верю в политику. Бог и Истина — единственная политика в мире. Все остальное — мерзость». Свами Вивекананда восстал за свободу Индии. Он мечтал о свободе Индии, о ее равноправном положении в семье народов мира. Индия, по его мнению, войдет в мировую систему со своей собственной идеей, которая одухотворит мир, которая пробудит спящий дух народов. Миссия его была одновременно национальной и интернациональной.

 

Свами Никхилананда

ВИВЕКАНАНДА

Шри Рамакришна не любил, когда к нему обращались со словами «гуру», «карта» (хозяин, деятель) или «баба» (отец). Он не давал мантры в том смысле, в каком это обычно делают. Однако его пришествие было ради блага человечества. Он щедро изливал свою милость на множество людей. Порой даже во время самой обычной беседы он мог одним прикосновением или просто искренним пожеланием даровать человеку видение его Избранного Божества. Он помогал людям переживать Бога в собственном сердце — то смеясь, то плача от переполняющей экстатической радости.

 

Он пришёл, чтобы давать освобождение людям.

 

Когда Божественная Мать впервые явилась Учителю, он подумал: «Если это видение истинно, пусть вон тот большой камень перед нахабатом подпрыгнет три раза». И в тот же миг камень подпрыгнул. Увидев это, Учитель полностью убедился в подлинности своего видения.

 

Учитель обладал пламенной любовью к истине и всегда держал своё слово. Когда за ним приезжала карета, чтобы отвезти его в Калькутту, он немедленно собирался и садился в неё. Затем он звал кучера, который мог в это время спокойно курить. Учитель торопился: в Калькутте его уже ждали преданные, и он не хотел, чтобы они волновались из‑за его опоздания. Когда карета трогалась, на его лице появлялось облегчение.

 

Однажды он сказал:

 

«Если хоть одно моё слово окажется ложью, значит, всё, что я когда‑либо говорил, — ложь».

 

Какая великая мысль! В ней — совершенно особое измерение истины. Может ли так говорить человек, чья жизнь не утверждена твёрдо в Истине?

 

Учитель был удивительным человеком. Я замечал, что по его телу часто пробегала волна духовной силы. Небольшая сила, сосредоточенная в мозгу, делает обычного человека знаменитым химиком, физиком или политиком. А в теле Учителя через каждый центр текла огромная духовная река. Какая же невероятная сила в нём была!

 

Однажды Учитель, указывая на свою фотографию, сказал мне:

 

«Посмотри. Я пребываю в этой картине. Медитируй на меня».

 

«Да, я буду это делать», — ответил я.

 

Все формы богов и богинь заключены в образе Шри Рамакришны. Его фотография символически показывает как кундалини проникает через шесть центров. Когда я смотрю на его сияющий лик, мне кажется, что Учитель погружён в блаженный океан Сат-чит-ананды, превосходя шесть центров кундалини. В его образе я вижу множество чудесных вещей. Шри Рамакришна открывает себя тем, чьё сердце чисто.

 

Последняя ночь, которую я провёл с Учителем в Дакшинешваре, как раз и была той ночью, когда у него впервые заболело горло — это стало началом его смертельной болезни. Утром он сказал своему племяннику:

 

«Рамлал, у меня болит горло».

 

Мальчик, стоявший рядом, предложил:

 

«Господин, если принять сок листьев тейбала, боль пройдёт» (простое народное средство).

 

Учитель сразу поверил и сказал Рамлалу:

 

«Слышишь? Мальчик советует принять сок листьев тейбала. Почему бы тебе не приготовить его для меня?»

 

Рамлал, хорошо знавший характер Учителя, ответил:

 

«Хорошо, я сейчас же это сделаю».

 

Это было моё последнее свидание с Учителем. После этого я уехал в Банкипор (Бихар), чтобы закончить последние два года колледжа. Дом, в котором я тогда жил, теперь стал ашрамом.

 

В день, когда Учитель ушёл из тела, я увидел его стоящим передо мной. Я удивился:

 

«Как Учитель оказался здесь?..»

 

RAMAKRISHNA As We Saw Him

Swami Vijnanananda

Edited and Translated by Swami Chetanananda

 

Всё началось с того, что Фрейд опубликовал работу «Будущее одной иллюзии» (1927), где подверг резкой критике институциональную религию, назвав веру в Бога‑Отца невротическим поиском защиты.

 

Ромен Роллан, который в тот момент активно работал над книгой «Жизнь Рамакришны», не согласился с Фрейдом. 5 декабря 1927 года он отправил отцу психоанализа письмо, в котором писал: «Вы справедливо критикуете официальные религии. Но вы упускаете из виду истинный источник религиозного чувства».

 

Роллан так описывал это чувство:

 

«…Особое субъективное ощущение, которое никогда меня не покидало… чувство „вечности“, ощущение чего‑то безграничного, беспредельного — так сказать, „океаническое чувство“ (sentiment océanique). Оно представляет собой чистый факт контакта с целостностью бытия».

 

Для Роллана главным эмпирическим доказательством существования этого чувства был опыт Шри Рамакришны.

 

Когда в 1929 году Роллан завершил «Жизнь Рамакришны», он сразу же выслал экземпляр Фрейду. Французский мыслитель стремился показать строгому венскому рационалисту, что состояния бхава‑самадхи (экстаза) Рамакришны — не бред и не галлюцинации, а контролируемый, воспроизводимый опыт слияния с космическим субстратом.

 

Опираясь на жизнь бенгальского мистика, Роллан доказывал Фрейду следующие тезисы:

 

Растворение эго без потери рассудка. Рамакришна мог полностью утрачивать ощущение собственного тела, погружаясь в созерцание Матери Кали, но возвращался из этого состояния с ясным умом и глубокой мудростью.

 

Внедогматическая природа чувства. Это чувство первично. Церкви и догмы — лишь вторичная, зачастую искажённая попытка рационализировать «океанический» опыт.

 

Роллан настаивал, что Рамакришна не был психически болен: его экстазы способствовали интеграции личности и развитию способности любить всё живое.

 

Фрейд был глубоко тронут письмами Роллана (он искренне уважал его как гуманиста), но как учёный оставался непреклонен. Полученный материал о Рамакришне Фрейд осмысливал несколько лет; результатом этого анализа стала первая глава его фундаментального труда «Недовольство культурой» (1930).

 

Фрейд признавался, что сам не способен испытать подобное чувство, но не отрицал, что другие его переживают. Однако его трактовка опыта Рамакришны была весьма суровой с точки зрения мистицизма:

 

Растворение границ Эго. В норме взрослое Эго чётко проводит границу между «Я» и «не‑Я» (внешним миром). Фрейд предположил, что в моменты экстаза, которые Роллан наблюдал у Рамакришны, эта граница временно размывается.

 

Первичный нарциссизм. Фрейд обращался к фазе младенчества: новорождённый ребёнок не отделяет себя от материнской груди; для него весь мир и он сам — единое целое. Фрейд называл это первичным нарциссизмом.

 

По мнению Фрейда, «океаническое чувство» Рамакришны — это не контакт с Богом, а психологическая регрессия к самому раннему, младенческому состоянию — состоянию младенца у груди матери. Фигура Божественной Матери Кали, которой поклонялся Рамакришна, идеально вписывалась в эту концепцию: мистик словно возвращался в объятия архетипической Матери, стирая травму индивидуального существования.

 

Упоминание имени Рамакришны в корпусе текстов Зигмунда Фрейда встречается именно в его личной переписке с Роменом Ролланом. В опубликованных трудах (например, в «Недовольстве культурой») Фрейд избегал называть имя мистика, деликатно ссылаясь лишь на «своего выдающегося друга» и его идеи.

 

В письмах к Роллану Фрейд высказывался более прямо, совмещая глубокое личное уважение к собеседнику с жёстким интеллектуальным отторжением самого феномена мистицизма.

 

Письмо Фрейда к Ромену Роллану от 14 июля 1929 года

(Написано в Берхтесгадене после того, как Роллан прислал Фрейду экземпляр своей только что законченной книги «Жизнь Рамакришны»):

 

«Я прочитал Вашего „Рамакришну“ с болезненным напряжением, поражаясь тому, как глубоко Вы способны заглянуть в эти столь далёкие от меня

В книге Ниведиты «Учитель, каким я его видела» (The Master as I Saw Him) есть отрывок, в котором Свами Вивекананда открывает перед ней свои глубоко личные чувства к Шри Рамакришне.

 

Ниведита описывает, как под суровой маской философа-адвайтиста скрывалось переполненное любовью и уязвимостью сердце преданного ученика, который долгие годы отчаянно боролся со своим Учителем, прежде чем капитулировать перед его чистотой.

 

Фрагмент из Главы XI: «Свами и поклонение Матери» (XI. The Swami and Mother-Worship):

 

«...Но в конце концов мне пришлось принять Её (Кали)! Рамакришна Парамахамса посвятил меня Ей, и теперь я верю, что Она направляет меня в каждом моем малейшем поступке и делает со мной всё, что Ей угодно! И все же я так долго боролся! Понимаешь, я любил его, и именно это меня удерживало. Я видел его невероятную чистоту, я чувствовал его удивительную любовь... Его истинное величие тогда еще не до конца открылось мне. Все это пришло позже, когда я сдался. В то время я считал его ребенком с больным рассудком, которому вечно мерещатся какие-то видения и тому подобное. Я ненавидел это. А потом — мне и самому пришлось принять Её!»

 

В письме Ниведиты от 21 февраля 1899 года зафиксирован еще один разговор, раскрывающий, почему Вивекананда так трепетно оберегал образ Учителя и как сильно Рамакришна любил его:

 

 «Видишь ли, у меня было необычное образование: я пришел к Шри Рамакришне и полюбил этого человека, но я ненавидел его идеи. На протяжении шести лет это была непрекращающаяся, тяжелая борьба... И все это время он дарил мне такую любовь; никто и никогда не любил меня так, и в этой любви было столько уважения... Он никогда не позволял мне выполнять для него какую-либо черную работу. Он удерживал это отношение до самого момента своей смерти».

 

Ниведита вспоминает, что когда Вивекананда заговаривал об Учителе, его голос менялся — из него исчезали командные ноты оратора, уступая место глубочайшему трепету и безграничной благодарности к человеку, чью святость он так сильно боялся осквернить нечутким восприятием толпы.

 

Незадолго до своего ухода, пребывая в безмолвии из‑за болезни горла, Шри Рамакришна взял клочок бумаги и написал: «Нарен (Вивекананда) будет учить людей». Когда Нарендранатх запротестовал, сказав: «Я не буду этого делать», Учитель твёрдо ответил: «Твои кости (твоя суть) сами это сделают».

 

Свидетельства об этом пророчестве и о том, как Рамакришна целенаправленно готовил Вивекананду как всемирного учителя, сохранились в воспоминаниях его учеников (собратьев‑свами). Вот факты и свидетельства из первоисточников:

 

1. Свами Абхедананда был одним из очевидцев последних месяцев жизни Учителя в Коссипуре. В своих воспоминаниях и лекциях он подтверждал, что Рамакришна открыто выделял Вивекананду среди всех.

 

Абхедананда вспоминал, что Учитель не просто написал это на бумаге, но и совершил определённый мистический акт передачи силы. За несколько дней до ухода Рамакришна позвал Нарена, попросил его сесть перед ним, вошёл в самадхи и передал ему свою духовную силу (шакти).

 

Учитель сказал Нарену после этого: «Сегодня я отдал тебе всё и сам стал нищим. Энергией, переданной тебе, ты совершишь великие дела в мире и только после этого вернёшься назад». Абхедананда подчёркивал, что записка о том, что «Нарен будет учить мир», была лишь внешним подтверждением этой внутренней передачи.

 

2. Свами Сарадананда, ставший впоследствии генеральным секретарём Рамакришна‑миссии, оставил монументальный труд «Sri Ramakrishna Lila Prasanga». Он скрупулёзно собирал факты как историк.

 

Сарадананда подтверждает существование записки и описывает контекст. Учитель заставлял Нарена медитировать часами и сознательно умалчивал о миссии перед другими учениками, чтобы не вызывать ревности, но с глазу на глаз заявлял, что Нарену суждено «перевернуть мир».

 

Сарадананда зафиксировал слова Рамакришны, сказанные другим ученикам в отсутствие Нарена: «Посмотрите на Нарена. Другие люди подобны прудам или канавам, но Нарен — это огромное озеро. Другие — обычные бамбуковые флейты, а он — мощный орган». Это свидетельство доказывает, что идея «обучения мира» была убеждением Рамакришны, а не случайной запиской.

 

3. Второй президент Миссии Рамакришны, Свами Шивананда, в своих личных беседах (записанных в книге «Reminiscences of Sri Ramakrishna») упоминал этот период.

 

Шивананда рассказывал, что, когда Нарен сомневался в своей способности вести за собой людей и просил у Учителя лишь погружения в непрерывное самадхи (Нирвикальпа), Рамакришна сурово отчитывал его.

 

Шивананда вспоминал слова Учителя к Вивекананде: «Я думал, ты станешь огромным баньяновым деревом, в тени которого укроются тысячи уставших путников. А ты ищешь лишь собственного освобождения? Это мелко для тебя». Шивананда утверждал, что записка была написана как раз для того, чтобы у Нарена не осталось лазеек избежать своей судьбы.

 

4. Записи Махендранатха Гупты (М.) в «Провозвестии Рамакришны» Хотя книга обрывается до описания последних дней в Коссипуре, М. зафиксировал множество ранних пророчеств Учителя.

 

Факт от 1884 года. Задолго до болезни Рамакришна, войдя в состояние экстаза, коснулся груди Нарена и сказал присутствующим: «Его служение будет не в стенах дома или монастыря. Его разум привязан к Абсолюту, но его тело останется здесь для блага человечества».

 

Прямые ученики Рамакришны — Абхедананда, Сарадананда и Шивананда — единогласно подтверждают в своих мемуарах, что несмотря на стремление Вивекананды к уединению, Учитель последовательно готовил его к служению миру — и своей запиской окончательно утвердил этот путь.

 

Эти события происходили в конце августа 1893 года. До открытия Всемирного парламента религий в Чикаго оставалось около двух недель, но для молодого индийского монаха, это время превратилось в суровое испытание.

 

Прибыв в Чикаго в июле, Вивекананда с ужасом обнаружил, что для участия в Конгрессе недостаточно просто приехать. От него требовались официальные мандаты, подтверждающие, что он представляет признанную религиозную организацию. У него не было ничего, кроме горящего сердца. Более того, выяснилось, что регистрация делегатов уже закрыта.

 

В довершение ко всему, деньги, собранные его учениками в Индии, таяли на глазах из-за невероятно высокой стоимости жизни в предвыставочном Чикаго. Кто-то посоветовал ему отправиться в Бостон, где жизнь была дешевле, и попытаться найти там авторитетных людей, которые могли бы поручиться за него перед организаторами Парламента.

 

В Бостоне Вивекананда столкнулся с абсолютным одиночеством. Он шел по улицам в своем ярком оранжевом халате и алом тюрбане, привлекая недоуменные, а порой и враждебные взгляды прохожих. Мальчишки бросали в него камни и смеялись, взрослые шарахались, принимая его за бродячего циркача или безумца.

 

Его скромные средства подошли к концу. В один из дней у него не осталось ни цента даже на самый дешевый ночлег, не говоря уже о еде. Надвигалась прохладная ночь.

 

Оказавшись на улице, Вивекананда не знал, куда идти. Голодный, измотанный физически и морально, он понимал, что если не найдет выход, миссия всей его жизни и надежды его индийских последователей рухнут здесь, на мостовой чужого города.

 

Он нашел тупик между кирпичными стенами складов недалеко от железнодорожной станции. Там, прямо на голой, пыльной земле, прижавшись к холодной стене, чтобы спастись от пронизывающего ветра с океана, он провел ночь. Он свернулся, укрывшись краем своего монашеского одеяния.

 

В ту ночь его согревала только непрестанная молитва и память о Шри Рамакришне. Он спрашивал себя: «Зачем Ты привел меня сюда? Чтобы я умер от голода на этих улицах?» Но вместо ропота в его душе рождалось смирение санньясина, у которого нет земных опор.

 

На следующее утро, голодный, грязный, но с несломленным духом, Вивекананда продолжил свой путь. По случайности в поезде (еще до того, как у него закончились последние центы) он познакомился с пожилой дамой Кейт Санборн, которая, будучи поражена его манерами и умом, пригласила его в свой загородный дом в Массачусетсе. Именно там произошла судьбоносная встреча, которая изменила всё.

 

Его представили профессору Джону Генри Райту из Гарвардского университета. Профессор Райт, человек глубочайшей эрудиции, провел с молодым монахом в беседах несколько часов. Он был настолько потрясен глубиной знаний и силой интеллекта Вивекананды, что сразу понял: этот человек обязан выступить на Парламенте религий.

 

Когда Вивекананда признался, что у него нет никаких рекомендательных писем и мандатов, профессор Райт произнес свои знаменитые слова: «Свами, просить у вас верительные грамоты — это все равно что спрашивать у солнца, имеет ли оно право светить!»

 

Райт немедленно взял все расходы на себя. Он купил Вивекананде билет на поезд обратно в Чикаго и написал влиятельное письмо председателю отборочного комитета Парламента: «Вот человек, который умнее всех наших профессоров, вместе взятых».

 

Но испытания ещё не закончились. Вернувшись в Чикаго, Вивекананда обнаружил, что потерял адрес оргкомитета. Из-за того, что он не знал города и говорил с акцентом, никто из прохожих не хотел помогать «цветному» незнакомцу. Наступила еще одна ночь, и Свами снова остался без крова.

 

Он забрался в вагон, в котором перевозили уголь, и проспал до рассвета, дрожа от холода.

 

Утром, истощенный и грязный, он шел по элитному району Чикаго — Дирборн-стрит, прося подаяния, но богатые жильцы захлопывали перед ним двери. Наконец, он в изнеможении сел прямо на обочину дороги, предоставив свою судьбу воле Господа.

 

В этот момент дверь одного из роскошных особняков открылась. Из нее вышла миссис Хейл. Посмотрев на него, она сразу поняла, что перед ней не обычный нищий. Она подошла и спросила: «Сэр, вы не делегат ли Парламента религий?»

 

Миссис Хейл забрала его в свой дом,

Свами Вивекананда крайне редко упоминал имя своего Учителя, Шри Рамакришны, в публичных лекциях на Западе. 

 

На Западе Свами Вивекананду знали как человека железной воли. Его громоподобные речи на Парламенте религий в Чикаго, его безупречная логика и величественная осанка создавали образ трибуна, непоколебимого духовного лидера, который точно знает, какое знание нужно дать миру, а какое — утаить. Его часто обвиняли в излишней гордости и авторитаризме. Но мало кто знал, что за этой броней скрывалось глубокое, почти болезненное чувство уязвимости, когда речь заходила о самом дорогом человеке в его жизни.

 

Каждый раз, когда американские или европейские слушатели спрашивали его об источнике его мудрости, Вивекананда замыкался. Это не было высокомерным решением «гуру», считающего толпу недостойной. Это был страх любящего сердца.

 

Память о Шри Рамакришне была для него незаживающей раной и величайшим сокровищем одновременно. Внутренний мир Учителя, его детская чистота, его экстазы и абсолютное растворение в божественном были настолько тонкими, что малейшее прикосновение холодного, аналитического ума иностранцев причиняло Вивекананде почти физическую боль. Он панически боялся, что священный образ Рамакришны будет подвергнут вивисекции западными психологами, критиками и журналистами, которые искали во всем лишь сенсацию или патологию.

 

В одном из писем своим братьям по ордену Вивекананда признавался в этой слабости, обнажая свою истинную боль:

 

«Если я когда-нибудь заговорю о нем на Западе, то только тогда, когда буду уверен, что люди поймут его хотя бы частично. Моя смелость — от моего Учителя. Мой разум — от моего Учителя. Но сам он — слишком свят, чтобы бросать его имя в суету рыночной площади».

 

Он чувствовал себя бесконечно малым рядом с личностью Рамакришны и испытывал колоссальный груз ответственности. Ему казалось, что его собственные человеческие недостатки — его вспыльчивость, его амбиции, его несовершенство — могут бросить тень на безупречное имя Учителя, если он объявит себя его посланником.

 

«Я не проповедую Рамакришну, я проповедую его принципы, — часто повторял он. — Если я принесу миру какую-то пользу, если от меня исходит какое-то доброе слово, оно принадлежит ему, и только ему. Но пусть имя будет в тени, а идеи работают».

 

Вивекананда молчал о Рамакришне на Западе не потому, что считал себя вправе судить, готов мир или нет. Он молчал, потому что его собственная любовь к Учителю была настолько трепетной, а воспоминания — настолько живыми, что он не мог вынести мысли о том, что их не поймут. Он оберегал не доктрину от искажения, а свою самую сокровенную личную святыню от чужого, непонимающего взгляда.

 

 

 

Малоизвестная, но глубоко символичная история произошла с молодым Свами Вивеканандой вскоре после его прибытия в Америку, когда он путешествовал, ещё не будучи знаменитым оратором. Она показывает те суровые испытания, через которые ему пришлось пройти.

 

Ранней осенью 1893 года, до его триумфального выступления на Парламенте религий в Чикаго. Вивекананда в своих оранжевых одеждах, которые в США воспринимались как странный костюм, оказался в Чикаго без денег, голодный и совершенно одинокий в огромном незнакомом мегаполисе. Он путешествовал экономклассом, и его скромные средства быстро иссякли.

 

В тот вечер, измотанный безуспешными попытками найти пристанище или кого‑то, кто мог бы ему помочь, он оказался на железнодорожных путях. Надвигалась ночь, а вместе с ней и осенний холод. Денег на ночлег не было совсем.

 

Отчаяние и усталость давили на него. Не зная, что делать, он увидел состав товарных вагонов, стоявший на боковом пути. Один из вагонов был открыт и наполнен углём. Не имея другого выхода, Вивекананда, который до этого никогда не сталкивался с такими суровыми физическими лишениями, решил забраться туда.

 

Забравшись в вагон, он обнаружил, что уголь холодный, пыльный и неровный. Вся его одежда мгновенно покрылась чёрной пылью. Но он был слишком уставшим, чтобы обращать внимание на грязь. Он свернулся, пытаясь сохранить тепло, прямо на куче угля.

 

Это была долгая холодная ночь. Угольная пыль лезла в нос и горло, а холод пробирал до костей. Ему не на чем было даже положить голову, кроме как на неровные глыбы. В тот момент его ум, привыкший к глубокой медитации, оказался заперт в ловушке холода и грязи. Его Веданта, его Вера казались далёкими. Он чувствовал себя самым покинутым существом в этом городе.

 

Но именно в этот момент, в этой темноте и грязи, произошло чудо. Его ум, отбросив все физические страдания, погрузился в глубочайшее самадхи. Все внешние раздражители — холод, уголь, одиночество — исчезли. Он увидел своего Учителя, Шри Рамакришну, который смотрел на него с бесконечной любовью и состраданием. Он понял, что все эти испытания — лишь подготовка, способ укрепить его волю и сделать его истинным инструментом божественной воли. Уголь в ту ночь стал для него священным местом, алтарём, на котором он принёс в жертву свой комфорт ради высшей цели.

 

Когда рассвело, Вивекананда выбрался из вагона, покрытый угольной пылью с головы до ног, но его глаза сияли. Это была не просто ночь, а инициация. Он понял, что настоящий санньясин (монах) должен быть готов ко всему и что его вера должна быть сильнее любых материальных обстоятельств. Эта ночь в вагоне с углём стала одним из самых важных уроков смирения и веры в его жизни.

 

Впоследствии, рассказывая об этом, он всегда подчёркивал, что именно такие испытания делают человека истинным носителем духовности.

 

В бенгальском мистицизме, тантре и пуранической традиции образ вороны масштабен и глубок. Это не просто городская птица, а сакральное существо, прочно связанное с Богиней Кали, практиками шмашана (мест кремации) и культом предков.

 

Ворона (kāka) занимает важное и древнее место среди спутников Богини Кали — наряду с шакалом. Если шакал символизирует падальщика и стойкое осознание среди смерти, то ворона добавляет образы всеведения, быстроты, связи между мирами и трансгрессивной мудрости.

 

Вороны — постоянные обитатели шмашана, питающиеся останками и летающие между землёй и небом. Потому они идеально соответствуют природе Кали как разрушительницы иллюзий и владычицы времени.

 

Ворона — птица, которая видит всё, не боится «нечистого» и свободно перемещается между мирами живых и мёртвых. Она символизирует: всеведение; хитрость; способность находить скрытое; принятие реальности такой, какая она есть.

 

В тантрическом контексте ворона учит бесстрашию, непривязанности и умению извлекать пользу даже из того, что другие отвергают. Как и Кали, она живёт за пределами дуальностей: чистого и нечистого, священного и мирского.

 

Хотя ворона не является главным ездовым животным Кали, она выступает неизменным спутником её грозной свиты — дакини, йогини и бхайрав. В пространстве тантры ворона олицетворяет мистическую зоркость: способность видеть сквозь плотную завесу миров, улавливать присутствие тонких сущностей и предвещать смерть. Будучи обитателем кладбищ, ворона, питающаяся останками и подношениями, почитается как «санитар» не только физического, но и духовного мира. Считается, что она символически пожирает ментальную грязь, страхи и ложное эго практикующего.

 

Связь вороны с миром мёртвых подробно объясняется в пуранических сюжетах, восходящих к историям о царе Марутте. Согласно легенде, во время грандиозного жертвоприношения на ашрам напал демонический правитель Равана. Напуганные боги, спасаясь от его ярости, приняли обличья различных птиц, и бог смерти и справедливости Ямараджа выбрал для себя образ вороны. Когда опасность миновала, благодарный Ямараджа благословил весь вороний род. Он объявил ворону своими личными вестниками в земном мире и даровал им право принимать пищу от имени умерших.

 

Из этого пуранического благословения в Бенгалии развился культ кормления ворон, называемый Кака‑бали (или Кака‑пинда). Во время поминальных ритуалов Шраддха первую, самую чистую порцию священной ритуальной пищи — варёного риса с добавлением чёрного кунжута и топлёного масла гхи — обязательно выносят на крышу дома или на открытое место для птиц.

 

Бенгальцы свято верят в примету: если ворона прилетает и сразу съедает предложенный рис, значит, души умерших предков (питары) приняли подношение, они довольны и благословили свой земной род.

 

Шри Рамакришна, будучи плоть от плоти бенгальской традиции и преданным жрецом храма Кали в Дакшинесваре, глубоко соприкасался с этими сакральными смыслами. Проходя через суровые и тайные практики тантрической садханы под руководством Бхайрави Брахмани, Рамакришна следовал предписанным ритуалам Вамачары (тантра «левой руки») и неизменно оказывал уважение воронам как полноправным участникам этого священного пространства. 

 

Шри Рамакришна в своих видениях видел Мать на шмашане, окружённую не только шакалами, но и воронами — «нечистыми» обитателями крематория. Для него эти птицы, как и другие существа, были проявлениями одной и той же Матери.

 

Во время его многочасовых медитаций в уединённом саду Панчавати его тело становилось настолько неподвижным, словно ствол старого дерева, что вороны Дакшинешвара садились ему на плечи и голову.

 

Рамакришна в беседах, зафиксированных в «Шри Шри Рамакришна Катхамрите», подтверждал это:

 

«Есть признаки того, что человек медитирует правильно. Один из знаков — птица сядет тебе на голову, думая, что ты неодушевлённый предмет».

 

Рамакришна учил, что Кали присутствует во всём: в грозном образе с гирляндой черепов, в нежной ласке, в кошке, в цветке, в реке — и в чёрной вороне, сидящей на ветке у погребального костра. Его детская преданность превращала даже мрачные образы шмашана в выражение

В бенгальской шактистской традиции шакал занимает одно из самых древних и почётных мест среди спутников Богини Кали. В отличие от ящерицы, которая несёт народный, сказочный оттенок, шакал — глубоко тантрический символ, неразрывно связанный со шмашаном (кремационной площадкой), смертью, трансформацией и высшим осознанием.

 

Шакал — падальщик, обитающий среди трупов и разложения, где всё умирает. Он символизирует стойкое осознание, которое остаётся после растворения форм. Пожирая остатки, шакал очищает пространство для нового цикла и учит бесстрашию перед смертью.

 

В тантрическом понимании он воплощает парадокс Кали: ужасное, но священное и необходимое. Шакал живёт на границе миров живых и мёртвых, находит пищу там, где другие видят лишь тление, и потому становится естественным спутником Богини — так же, как лев сопровождает Дургу, а бык — Шиву.

 

Один из самых выразительных образов встречается в тантрической традиции «Гимна Кали» (Śyāmā‑stotra):

 

«…в кремационном поле, усеянном погребальными кострами, трупами, черепами и костями, где воют самки шакалов…»

 

Оригинал содержит яркое выражение: śivābhir ghorābhir śṛgālabhiḥ — «окружённая ужасными шакалами/шакалицами».

 

В тантрических дхьяна‑мантрах (описаниях для медитации) часто повторяется формула:

 

śmaśānālaya‑vāsinī — «Та, что обитает в кремационном поле»;

 

śṛgāla‑parivṛtā — «окружённая шакалами»;

 

śmaśāne śṛgālagaṇair vṛtā — «на шмашане, окружённая стаями шакалов»;

 

śṛgālair nāditā dikṣu — «все стороны света оглашаются криками шакалов», — подчёркивающая, что появление Кали сопровождается их воем как её вестников.

 

Яркие цитаты из классических источников

 

Devi Mahatmya (Маркандея‑Пурана / Чанди), глава 8:

 

«Из тела Деви вышла Шакти Чандика, ужаснейшая, чрезвычайно свирепая и воющая, как сотня шакалов».

 

Богиня обращается к демону: «Если же ты в гордости своей силы желаешь битвы, то приходи — и пусть мои шакалы насытятся твоей плотью!»

 

Здесь шакалы выступают как прямые спутники и «слуги» Богини на поле битвы.

 

Mahakalasamhita (Камакала Кали‑кханда):

 

«По обе стороны от неё стоят два ужасных шакала, извергающие огонь из пастей. Эти шакалы, похожие на горящие угли, окружают Камакала Кали и постоянно смотрят на неё. Она кормит их отрубленными головами из чаши‑черепа, а они продолжают есть».

 

В бенгальских храмах шакалы часто изображаются у ног статуи Кали как её вахана или постоянные спутники. Особая редкая форма — Кокамукхи Кали («Кали с лицом шакала/волка»). В ней Богиня сама принимает облик с головой хищника и длинным языком (Vidyutjihva), которым захватывает и пожирает демонов. Такие изображения сохранились в терракотовых панелях храмов Birbhum, Bardhaman и Purulia.

 

В народной культуре Бенгалии ночной вой шакала традиционно воспринимался как знак присутствия Кали.

 

В храме Дакшинешвар Кали, где служил Шри Рамакришна, шакалы входят в традиционное иконографическое окружение Бхаватарини. В своих видениях Рамакришна неоднократно видел Мать на шмашане — окружённую шакалами и другими обитателями крематория. Среди воя шакалов, трупов и погребальных костров он ощущал не ужас, а бесконечную материнскую любовь. Для него это стало живым доказательством: Кали выше дуальностей чистого и нечистого. Она проявляется во всём, включая самых «низких» созданий.

 

Рамакришна иногда ел остатки пищи, тронутые шакалами, как часть садханы — полного преодоления отвращения и принятия Матери во всех её проявлениях.

 

Золотые и терракотовые фигурки шакалов у стоп Кали в бенгальских храмах

В бенгальской шактистской традиции ящерица (godha или godhika — крупная ящерица, часто варан) занимает особое место как спутница и проявление Кали/Чанди. В отличие от общеиндийской иконографии, где богиню чаще окружают шакалы, змеи, вороны или она стоит на Шиве, в Бенгалии ящерица несёт глубокий смысл адаптивности, регенерации и вездесущности Шакти.

 

Ящерица олицетворяет способность Шакти принимать любые облики — от величественных до самых скромных и «низких». Она сбрасывает хвост и отращивает новый — символ смерти эго, возрождения и неуничтожимости божественной энергии. Её скрытность, быстрая реакция и способность выживать в суровых условиях отражают то, как Кали разрушает иллюзии и адаптируется в божественной игре (лиле). В тантрическом понимании это парадокс: «низкое», земное, холоднокровное существо, связанное с крематорием и дикой природой, остаётся священным и живым. Ящерица напоминает, что Мать пребывает за пределами дуальностей чистого и нечистого, высокого и низкого.

 

Самый яркий рассказ о ящерице содержится в бенгальской поэме XVI века «Чанди‑мангала» Кавиканкана Мукундарама Чакраварти (Акхетика‑кханда).

 

В те времена, когда почитание Чанди ещё не утвердилось повсеместно, Великая Мать, Абхая — Дарующая бесстрашие, — решила спуститься на землю. Вместе с Шивой она задумала план. Небесный юноша Ниламбар, сын Индры, чистый душой и преданный Шиве, собирал цветы для пуджи. Чанди обернулась пчелой, спряталась в букете и ужалила Шиву в тот миг, когда цветы коснулись его стоп. Разгневанный бог проклял юношу. Так Ниламбар родился в бедной семье охотника Калкету, а его небесная супруга — в облике скромной и верной Пхуллары.

 

Супруги жили в нищете на краю густого леса. Калкету был искусным охотником, но Чанди, желая сломить его гордыню, наложила чары: лес опустел, добыча исчезала, в хижине поселился голод.

 

Однажды измученный Калкету бродил по лесу и среди сухой листвы заметил золотистое тело большой ящерицы — godha. В отчаянии он схватил её: «Пусть даже это принесёт беду — сегодня мы поедим!» Охотник принёс добычу домой, велел Пхулларе приготовить её и ушёл к соседям за специями.

 

Как только он скрылся, ящерица задрожала, сбросила чешуйчатую кожу и предстала перед Пхулларой в облике соблазнительной ослепительной красавицы в сияющих одеждах. «Не бойся, — мягко сказала она, — я пришла жить к вам». Пхуллара в ужасе умоляла незнакомку уйти, боясь за мужа.

 

Вернулся Калкету. Увидев в доме прекрасную женщину, он несколько растерялся, но всё-таки остался верен жене. В гневе охотник пустил в неё стрелу. В тот же миг женщина преобразилась в величественную и грозную богиню Чанди. Она легко поймала стрелу, и скромная хижина наполнилась ослепительным божественным светом. Супруги в благоговении пали ниц.

 

Чанди, полная материнской жалости, улыбнулась: «Я пришла установить здесь своё почитание. Поклоняйтесь Мне — и Я одарю вас богатством, какого не видели даже цари». В доказательство она явила горшок, полный золотых монет. Сначала Калкету усомнился и отнёс их к меняле-мошеннику, но тот, услышав имя Богини Чанди, признал золото настоящим. Бедные охотники внезапно разбогатели, расчистили лес, основали новый город и стали править мудро и справедливо.

 

Эта легенда XVI века живо сохранилась в традиции храма Кали в Дакшинешваре. В святилище, рядом со статуей Бхаватарини (одной из форм Кали — «Спасительницы от океана бытия»), слева от богини стоит золотая фигурка ящерицы (svarna‑godhika).

 

Эта фигурка — не просто украшение. Она напоминает о том, как сама Чанди (народная ипостась Кали) приняла скромный земной облик большой ящерицы, чтобы приблизиться к бедным и отверженным. Здесь, в Дакшинешваре, Рамакришна переживал свои видения. Он учил, что Мать проявляется во всём: в грозном образе с гирляндой черепов, в нежной ласке, в кошке, в реке, в цветке — и в ящерице на лесной тропинке.

 

Золотая ящерица у стоп Бхаватарини молча говорит преданным: «Я прихожу к вам в любом облике. Узнайте Меня даже в самом скромном создании. Поклоняйтесь — и Я преобразую вашу жизнь, как преобразила жизнь Калкету и Пхуллары». Так в бенгальском шактизме скромная ящерица становится мощным символом вездесущности и милости Кали.

Состояние [его] религиозного восторга… неоднократно наблюдалось серьёзными исследователями  психических состояний. По своей сути оно чем‑то напоминает речь во сне — с той лишь разницей, что при уме, насыщенном религиозными мыслями и высочайшими идеями добра и чистоты, результатом — как мы видим на примере Рамакришны — становится не бессмысленное гипнотическое бормотание, а спонтанный поток глубокой мудрости, облечённый в прекрасные поэтические формы.

 

Его сознание подобно калейдоскопу из жемчуга, бриллиантов и сапфиров: перемешанных наугад, но неизменно складывающихся в драгоценные мысли, вырисовывающиеся чёткими, прекрасными очертаниями.

 

Несомненно, для нашего слуха многое в его учении и проповедях звучит странно — но не для восточных ушей и не для тех, кто привык к пылкой поэзии Востока. В его сознании всё словно очищается.

 

Полагаю, ничто не кажется столь отталкивающим, как распространённое в Индии почитание Кали. Для Рамакришны всё отталкивающее в её образе как будто перестаёт существовать — остаётся лишь материнское начало богини. Его почитание её — это детское, искреннее, восторженное посвящение себя материнству Бога, воплощённому в силе и влиянии женщины.

 

Женщина в её естественном, материальном облике давно была отвергнута святым. У него была жена, но он никогда с ней не сближался. «Женщина, — говорил он, — очаровывает и отвлекает мир от любви к Богу». Долгие годы он прилагал величайшие усилия, чтобы освободиться от влияния женщины. Его душераздирающие мольбы и молитвы об этом освобождении, порой возносившиеся вслух в уединении на берегу реки, привлекали толпы людей: они горько плакали, когда плакал он, и всем сердцем благословляли его, желая ему успеха. И он преуспел — так, что его Божья Матерь, которой он молился (то есть богиня Кали), позволила ему видеть в каждой женщине своё воплощение и почитать каждого представителя другого пола — будь то молодой или старый — как свою мать.

 

В одной из своих молитв он восклицает:

 

«О Божественная Мать, я не желаю почестей от людей, не желаю плотских удовольствий; лишь позволь моей душе вливаться в Тебя, как постоянное слияние Ганги и Ямуны. Мать, во мне нет бхакти (преданности), нет йоги (сосредоточения); я беден и одинок. Мне не нужно ничьего одобрения — лишь позволь моему уму всегда пребывать в лотосе Твоих стоп».

 

Но самое удивительное заключается в том, что его религия не ограничивалась поклонением индуистским божествам и очищением индуистских обычаев. В течение долгих дней он подвергал себя различным дисциплинам, чтобы постичь мусульманское представление о всемогущем Аллахе. Он отрастил бороду, придерживался мусульманской диеты, непрестанно повторял изречения из Корана.

 

Глубокое и искреннее почтение он испытывал и к Христу. Он склонял голову при имени Иисуса, чтил учение о Его сыновстве и один или два раза посещал христианские места поклонения.

 

Он заявлял, что каждая форма поклонения является для него живым и глубоко воодушевляющим принципом личной религии. Фактически он показал, как можно объединить все религии мира: видя во всех них только доброе и проявляя искреннее почтение ко всякому, кто страдал за истину, за свою веру в Бога и за любовь к людям.

 

Похоже, он не оставил ничего в письменном виде, но его изречения живут в памяти друзей. Он не хотел быть наставником или основателем нового учения. «Я плыву, словно хрупкое, наполовину утонувшее бревно, по течению бурного мира. Если люди станут хвататься за меня, чтобы спасти свои жизни, результатом будет то, что они утопят меня, так и не сумев спастись сами. Берегитесь гуру!»

 

[Последняя фраза интересна: в английском оригинале "Beware of Gurus!" звучит не как отрицание духовного наставничества вообще, а как предостережение против самозваных учителей и создания культа личности вокруг себя. Поэтому её можно также перевести как: «Остерегайтесь тех, кто хочет быть гуру» или «Не ищите спасения в гуру как в опоре», что ближе к контексту высказывания Рамакришны.]

 

Макс Мюллер 

«Ramakrishna: His Life and Sayings» (1898)

Имя Рамакришны в последнее время так часто упоминалось в индийских, американских и английских газетах, что более полное описание его жизни и учения, как мне кажется, будет востребовано не только многими, кто интересуется интеллектуальным и нравственным состоянием Индии, но и теми, для кого развитие философии и религии — как на родине, так и за её пределами — никогда не бывает безразличным.

 

Поэтому я постарался собрать как можно больше сведений об этом недавно почившем индийском святом (умер в 1886 году) — отчасти от его преданных учеников, отчасти из индийских газет, журналов и книг, в которых были запечатлены главные события его жизни, а его нравственное и религиозное учение описывалось и обсуждалось как в доброжелательном, так и в критическом ключе.

 

Несмотря на распространённые критические суждения об отдельных проявлениях аскезы в Индии, к числу которых принадлежал и Рамакришна, среди таких подвижников, несомненно, есть те, кто заслуживает нашего внимания и искреннего сочувствия.

 

Мучения, которые некоторые из них (едва ли заслуживающие названия санньясинов, ибо они мало чем отличаются от фокусников или хатха‑йогинов) причиняют себе, аскетические методы, которыми они пытаются подчинить и обуздать свои страсти и довести себя до состояния крайнего нервного возбуждения, сопровождаемого трансом или продолжительными обмороками, хорошо известны всем, кто жил в Индии и познакомился там не только с раджами и махараджами, но и с различными слоями сложного индийского общества.

 

Хотя некоторые рассказы об этих мучениках плоти и духа могут быть преувеличены, остаётся достаточно реальных фактов, чтобы пробудить, по крайней мере, наше любопытство. Когда же истинные санньясины посвящают свои размышления философским и религиозным проблемам, их высказывания, увлекающие огромные толпы, собирающиеся вокруг них в их собственной стране, не могут не привлечь нашего внимания и сочувствия — особенно если, как в случае с Рамакришной, их учение распространяется ревностными сторонниками не только в Индии, но и в Америке, и даже в Англии.

 

Нам нечего опасаться, что санньясины Индии когда‑либо найдут последователей или подражателей в Европе, и было бы вовсе нежелательно, чтобы они их нашли — даже ради психических исследований или экспериментов в физико‑психологических лабораториях.

 

Но, помимо этого, более глубокое знание учения одного из них представляется, несомненно, желательным — как для государственных деятелей, которым приходится иметь дело с различными классами индийского общества, так и для миссионеров, стремящихся понять жителей этой страны и оказать на них влияние, и, наконец, для студентов философии и религии, которым следует знать, как древнейшая философия мира — Веданта — преподаётся в наши дни бхактами, то есть преданными возлюбленными Бога, и продолжает оказывать своё могущественное влияние не только на немногих философов, но и на широкие массы в стране, которая всегда называлась страной философов.

 

Страна, проникнутая такими мыслями, какие высказывал Рамакришна, никоим образом не может рассматриваться как страна невежественных идолопоклонников, которых нужно обращать теми же методами, что применимы к племенам Центральной Африки.

 

Поскольку Веданта составляет идейный фон изречений Рамакришны, я счёл полезным добавить краткий очерк некоторых наиболее характерных доктрин этой философии. Без него многие читатели едва ли смогли бы понять идеалы Рамакришны и его учеников.

 

Я вполне сознаю, что некоторые из его изречений могут звучать странно для наших ушей, более того — даже оскорбительно. Так, представление о Божестве как о Божественной Матери способно нас поразить, однако мы можем понять, что Рамакришна действительно имел в виду, когда прочтём его изречение (№ 89).

 

Иногда язык, которым эти индийские преданные говорят о Божестве, может казаться нам слишком фамильярным, более того — непочтительным. Они сами, по‑видимому, сознают это и говорят в оправдание… Или же снова…

 

Если мы не будем помнить, что «гарем» изначально означает не более чем священное и охраняемое место, следующее изречение, несомненно, будет резать нам слух…

 

Как глубоко Рамакришна проник в тайны знания и любви к Богу, мы видим из следующего