В «Шри Шри Рамакришна Пунти» описание взаимоотношений Шри Рамакришны и молодого Нарендранатха Датты (будущего Свами Вивекананды) — одна из самых эмоциональных глав. Акшай Кумар Сен писал свою поэму в стиле панчали (народного эпоса) и воспринимал их встречу как космическое воссоединение двух вечных душ, предначертанное свыше для спасения мира:

 

 

«Словно молния, прорезавшая ночное небо Калькутты, в Дакшинешваре появился юный Нарен. Он вошел в комнату Учителя не как проситель, а как лев — с высоко поднятой головой, с глазами, полными огня и независимости. На его лице не было рабского страха перед святостью; его ум, отточенный западными науками, искал лишь одного — абсолютной истины, не принимая ничего на веру.

 

Учитель, взглянув на этого юношу, увидел то, что скрывалось за его внешней гордостью и скепсисом. В своем духовном видении Рамакришна узрел древнего мудреца, спустившегося из высших миров Семи Риши, чтобы помочь ему в земной миссии. Сердце Учителя, так долго ждавшее преемника, переполнилось такой безумной, всепоглощающей любовью, что присутствовавшие в комнате замерли от изумления.

 

Рамакришна взял Нарена за руку и увел его на северную веранду, подальше от посторонних глаз. И там, как пишет Акшай, произошла сцена, потрясшая молодого скептика до глубины души. Великий святой, перед которым преклонялись тысячи, со слезами на глазах заговорил с ним, словно мать с долгожданным сыном:

 

— Почему ты заставил меня ждать так долго? Мои глаза иссохли, всматриваясь в дорогу! Я истосковался по разговорам с тем, чей ум чист от мирской скверны!

 

Нарен стоял в замешательстве, слушая эти страстные речи и считая Учителя безумцем. Но когда они вернулись в комнату и Нарен задал свой прямой, резкий вопрос, который он задавал всем мудрецам Индии: "Баба, видел ли ты Бога?", Рамакришна ответил без малейшего колебания:

 

— Да, я видел Его. Я видел Его так же ясно, как вижу тебя сейчас. И я могу показать Его тебе, если ты действительно этого хочешь.

 

Эти слова пронзили сердце Нарена, как стрела. Никто в мире до этого не говорил с ним с такой абсолютной уверенностью.

 

В последующие месяцы Дакшинешвар стал свидетелем великой драмы любви. Акшай описывает, что любовь Рамакришны к Нарену граничила с безумием в глазах обычных людей. Когда Нарен долго не приезжал из Калькутты, обремененный учебой или бедностью своей семьи после смерти отца, Учитель не находил себе места. Он выходил к воротам сада, всматривался в пыльную дорогу и плакал, зовя: "Нарен! Нарен!" Другие преданные шептались за его спиной: 

 

"Посмотрите на этого святого, он плачет по обычному калькуттскому мальчишке, как мирской человек по своему сыну".

 

Но Рамакришна отвечал им:

 

— Вы не понимаете. Нарен — это золото высшей пробы. Его ум не запятнан тенью вожделения или жадности. Если вы увидите в нем хоть каплю мирской привязанности, знайте — это я держу его ум на земном плане ради блага человечества, иначе он мгновенно растворится в самадхи и покинет это тело.

 

Сам же Нарен долгое время сопротивлялся этой любви. Его сильный интеллект бунтовал против видений Учителя и его поклонения Богине Кали. Он спорил с Рамакришной, высмеивал его привязанность к образам и статуям, называл его видения иллюзией ума. Но чем сильнее Нарен спорил, тем сильнее Рамакришна радовался. Учитель говорил другим: "Смотрите, какой лев! Другие соглашаются со мной во всем, как овцы, а этот испытывает меня на каждом шагу!"

 

Акшай Кумар Сен с трепетом фиксирует этот удивительный парадокс: юноша, который пришел, чтобы опровергнуть Учителя, шаг за шагом, сам того не замечая, капитулировал перед его не требующей ничего взамен любовью. Это была битва величайшего человеческого разума с величайшим божественным сердцем, и в этой битве разум Нарена добровольно сдался, чтобы стать мечом в руках своего Учителя».

«День клонился к полудню, и полуденный зной Калькутты ложился тяжелым покрывалом на сад Дакшинешвара. Листья манговых деревьев замерли, не шевелясь, а воздух над Гангой дрожал от жары. В это время, когда богатые пандиты и городские бабу спали в своих прохладных домах, к воротам храма подошла группа женщин из ближних деревень.

 

Они были бедны, их простые сари из грубого хлопка выцвели на солнце, а руки были покрыты мозолями от тяжелой работы в поле и у печи. На головах они несли плетеные корзины, в которых лежали завернутые в банановые листья простые угощения — немного вареного риса, домашние лепешки и дикие плоды, собранные по дороге. Они шли издалека, смущенные и напуганные стражниками у ворот храма, ведь в большие городские святыни таких, как они, часто даже не пускали на порог.

 

Учитель сидел на своей кушетке. Увидев их через открытую дверь веранды, он не стал ждать, пока они несмело приблизятся. Он сам поднялся, поправляя на ходу ткань, и сделал шаг им навстречу, его лицо озарилось такой радостью, будто он встретил собственных сестер после долгих лет разлуки.

 

— О, вы пришли! — воскликнул он своим высоким, чистым голосом. — Проходите, проходите скорее в комнату! Садитесь прямо здесь.

 

Женщины, робея, опустились на земляной пол у самого входа, не смея пройти дальше. Одна из них, самая старая, с лицом, покрытым глубокими морщинами, дрожащими руками протянула сверток:

 

— Баба, мы принесли тебе немного домашних сладостей из нашей деревни. Но мы так бедны, а ты — великий святой, подобает ли тебе принимать это?

 

Рамакришна рассмеялся своим чистым, детским смехом, подсел к ним прямо на пол, напрочь забыв о правилах кастовой чистоты, которые так строго блюли храмовые жрецы. Он взял лепешку своими руками и тут же откусил кусочек.

 

— Как это вкусно! — радовался он. — Знаете ли вы, что Богу не нужны золотые блюда и дорогие подношения богачей? Богач дает от избытка своего золота, а в его сердце — лишь гордость. А вы принесли это с чистой любовью. Настоящая преданность пахнет не духами, она пахнет дымом домашнего очага и искренностью!

 

Одна молодая женщина, чьи глаза были полны слез от пережитых дома обид, тихо спросила, пряча лицо за краем сари:

 

— Баба, дома муж постоянно ругает меня, свекровь недовольна, работа не кончается. У меня нет времени изучать священные книги и сидеть в медитации. Неужели для меня закрыты двери к Богу?

 

Учитель посмотрел на нее с глубоким состраданием. Он не стал цитировать Упанишады. Он привел простую притчу, понятную каждой деревенской женщине:

 

— Дочка, видела ли ты, как женщина в деревне делает плоские лепешки из коровьего навоза для топлива? Одной рукой она прилепляет их к стене, а другой придерживает младенца у своей груди. Вся ее работа — снаружи, на стене, но все ее сердце и внимание — с ребенком. Так и ты: делай свою домашнюю работу, готовь, стирай, угождай семье, но умом своим всегда держись за стопы Господа. Внешне будь в миру, но внутренне — с Ним. Этого более чем достаточно.

 

Слушая его, эти женщины забыли о своей бедности, о кастах и о тяжелом труде. Их лица просветлели. Акшай, наблюдавший за этим из угла комнаты, записал в своем сердце: в этот миг Дакшинешвар превратился в древний Вриндаван, где Господь принимал простых пастушек, пренебрегая всеми законами и условностями этого мира».

 

Этот отрывок отражает суть «Пунти»:

 

Акшай Кумар Сен особенно подчеркивал, что Рамакришна принимал пищу из рук бедных людей низких каст. В ортодоксальной Индии того времени это было революционным поведением для брамина. Здесь приводится одна из его самых известных бытовых метафор о деревенской женщине, делающей топливные лепешки (упли). Это идеальный пример того, как Рамакришна объяснял сложнейшую концепцию «карма-йоги» (деятельности без привязанности) на языке, понятном неграмотным крестьянам.

В «Шри Шри Рамакришна Пунти» Акшай Кумар Сен с особой теплотой описывает моменты, когда Рамакришна погружался в состояние духовного экстаза (бхава-самадхи) прямо посреди беседы, и то, как это мгновенно меняло всю атмосферу в комнате.

 

 

«Солнце медленно опускалось за воды Ганги, окрашивая небо в багряные и золотые тона. Прохладный вечерний бриз пролетал сквозь колонны веранды, принося с собой свежесть реки и тихий шелест листьев в саду. В комнате Учителя зажгли глиняную лампу. Латунная подставка слегка потемнела от времени, и служащий поправил фитиль, отчего огонь вспыхнул ярче, выхватывая из полумрака лица собравшихся. Кто-то принес свежие палочки благовоний, и тонкий, сладковатый дым сандала поплыл под потолком, смешиваясь с запахом вечерней прохлады.

 

Учитель сидел на своей небольшой деревянной кушетке, покрытой чистой белой простыней. Его маленькая подушка была слегка сдвинута в сторону. Он только что закончил пить воду из медного стакана, который с тихим звяканьем поставил на низкий столик рядом. Вокруг него на циновках сидели люди — молодые и старые, богатые землевладельцы в тонких дхоти и бедные паломники, чья одежда запылилась от долгой ходьбы.

 

Один пожилой мужчина, качая головой, негромко говорил своему соседу: "Я прочитал столько пуран, я знаю наизусть правила всех подношений, но почему мое сердце остается сухим, как прошлогодняя трава?"

 

Учитель услышал эти слова. Он мягко улыбнулся, поправил край своей ткани на плече и сказал, обращаясь ко всем:

 

— К чему вся эта сухая ученость? Разве можно утолить жажду, просто читая слово "вода" в книге? Нужно пойти к реке и испить из нее! Так и с Богом — пандиты спорят о Его качествах, как слепцы, спорящие о форме слона. А нужна лишь искренность. Если ребенок искренне плачет, мать бросает все свои дела — и готовку, и стирку — и бежит к нему. Заплачьте о Нем так, как ребенок плачет по матери!

 

Едва эти слова сорвались с губ, как его лицо изменилось. Взгляд, только что устремленный на собеседника, вдруг стал неподвижным и обращенным в бесконечность. Рука, державшая край ткани, замерла в воздухе. Дыхание его стало почти незаметным, а на губах застыла улыбка такой неземной радости, какую никто из смертных не видел на лицах обычных людей. Он вошел в самадхи.

 

В комнате мгновенно воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Смолкли споры, прекратился шорох одежды. Люди, сидевшие в дальних углах, подались вперед, затаив дыхание. Один молодой человек, пришедший впервые и до этого с легким скепсисом наблюдавший за происходящим, замер с полуоткрытым ртом. Его глаза округлились от изумления. Он переводил взгляд с неподвижного тела Учителя на лица старых преданных, и в его глазах читался немой вопрос: "Что это? Жив ли он? Как человек может так внезапно покинуть этот мир, оставаясь среди нас?"

 

Старый преданный тихонько коснулся плеча юноши и прошептал: "Не шуми. Он сейчас не здесь. Его ум растворился в Океане Блаженства, куда не долетают звуки нашей земли".

 

Несколько минут, показавшихся вечностью, комната была наполнена этим невидимым, но ощутимым присутствием. Даже птицы в саду за окном словно затихли на это время. Люди просто смотрели на него, и в этом созерцании их собственные умы, секунду назад полные тревог о завтрашнем дне, о деньгах и домашних ссорах, вдруг успокоились, как вода в пруду после бури. Прохожий, заглянувший в открытую дверь с веранды, благоговейно опустился на колени прямо у порога, прижав ладони к груди. Здесь, в этой маленькой комнате, без пышных ритуалов и громких мантр, люди лицом к лицу столкнулись с тайной, которая выше всех человеческих слов».

 

В массиве литературы, посвящённой Шри Рамакришне, три текста признаны первоисточниками. Первые два широко известны: это дневник Махендранатха Гупты («М.») «Шри Шри Рамакришна Катхамрита» («Провозвестие Шри Рамакришны») и исследование Свами Сарадананды «Шри Шри Рамакришна Лилапрасанга» («Великий Учитель»).

 

Однако мало известен третий шедевр — «Шри Шри Рамакришна Пунти» (написанный в традиционном бенгальском стиле повествовательной поэзии панчали). Его автор, Акшай Кумар Сен (1854–1923), совершил невозможное: если «М.» выступил стенографистом, а Сарадананда — теологом и историком, то Акшай стал голосом простых людей, сумевшим переложить высочайшую метафизику Учителя на доступный, живой и образный язык народной бенгальской традиции. По своему духовному и историческому значению «Пунти» по праву стоит в одном ряду с «Катхамритой» и «Лилапрасангой».

 

Акшай Кумар Сен не принадлежал к числу блестящих интеллектуалов Калькутты, окружавших Рамакришну, и не был отречённым юношей‑монахом, готовым к суровым аскезам. Он был обычным, глубоко погружённым в мирские заботы человеком из небогатой семьи. Акшай работал клерком в калькуттском Департаменте общественных работ (PWD). Его повседневность состояла из монотонного труда, постоянного страха перед бедностью, долгами и семейными неурядицами.

 

Когда в 1885 году, на закате земной жизни Рамакришны, Акшай впервые приехал в Дакшинешвар, его мир перевернулся. Он увидел человека, чьи слова разбивали в прах теории университетских профессоров. Акшай стал преданным‑мирянином, но эта преданность принесла ему не только утешение, но и мучительную внутреннюю борьбу.

 

Драмой Акшая в Дакшинешваре стала его неуверенность. Приходя в комнату Рамакришны, он видел, с какой невероятной нежностью Учитель встречает молодых учеников (будущих Свами Вивекананду, Свами Брахмананду и других), как долго он беседует с образованными людьми. На этом фоне Акшай чувствовал себя «человеком второго сорта», серым клерком, чья душа слишком загрязнена мирской суетой, чтобы удостоиться особого внимания святого.

 

В своей «Пунти» Акшай с поразительной, граничащей с самобичеванием искренностью обнажает эти терзания перед читателем:

 

«Смотрю я на себя, о Господи, — и что вижу? Пустой сосуд, полный пыли и житейских забот. Мой ум подобен обезьяне, что скачет с ветки на ветку, никогда не зная покоя. С утра до вечера я связан по рукам и ногам служебным долгом, я раб своего стола, раб своего жалования, раб чужих ожиданий. Где мне, грешному и суетному, постичь глубину Твоих слов?

 

Я прихожу к Тебе — и стыжусь. Я приношу с собой не чистоту, а груз своих бесконечных тревог: хватит ли на жизнь, что скажут соседи, как прокормить детей? Я смотрю на других, на тех, чьи сердца уже чисты и свободны от оков, и мне становится горько. Мне кажется, что я — лишь тень, затесавшаяся в светлый сад, и что взгляд Твой, такой пронзительный, видит всю мою никчёмность насквозь.

 

Я жду слова, жду знака, но порою мне кажется, что Ты отвернулся. И тогда внутри меня разверзается бездна: „Неужели я настолько плох, что Ты не хочешь смотреть в мою сторону?“»

 

Учитель сознательно применял к Акшаю особую терапию. Иногда он мягко подшучивал над его мнительностью перед другими преданными, заставляя Акшая посмеяться над собственными страхами и разрушая оковы эго. В другие моменты он проявлял чисто материнскую заботу, прямо говоря ему: «Не бойся, я взял тебя за руку и позабочусь о тебе».

 

Более того, когда Акшай, ведомый вдохновением, начал делать первые поэтические наброски, именно Рамакришна благословил его литературный труд. Учитель дал понять сомневающемуся клерку, что у того есть своя, уникальная миссия — стать народным сказителем его лилы.

 

Акшай Кумар Сен в «Шри Шри Рамакришна Пунти» смотрит на происходящее не сверху вниз, а изнутри толпы посетителей. Его книга соткана из драгоценных бытовых мелочей, запахов, звуков и мимолётных человеческих реакций, которые часто опускались в более строгих жизнеописаниях.

 

В главах, описывающих повседневную жизнь храмового комплекса в Дакшинешваре, Акшай воссоздаёт удивительную, живую атмосферу:

 

«…И вот,

Из бесед в Белурматхе

 

«Веданта — это не только философия для чтения в уединении. Она должна стать кровью и плотью вашей жизни. Что толку повторять: „Я — Брахман“, если в повседневной жизни ты боишься, ненавидишь или чувствуешь себя слабым?

 

Практическая Веданта означает: видеть Бога во всём — в нищем, в больном, в враге. Когда ты помогаешь другому, знай, что ты помогаешь самому себе, потому что нет „другого“. Всё — одно».

 

Complete Works of Swami Vivekananda, Vol. 7 (Conversations and Dialogues)

 

 

О применении Веданты в повседневной жизни 

 

«Вы спрашиваете, как применять Веданту? Очень просто. Вставая утром, скажи себе: „Я не тело, я не ум, я — Атман, свободный и бессмертный“. Затем иди и работай для мира как инструмент Бога.

 

Не беги от мира — преобразуй его. Веданта учит, что этот мир — проявление Брахмана. Поэтому служи человеку как проявлению Бога. Это и есть настоящая карма‑йога».

 

Talks with Swami Vivekananda и Complete Works, Vol. 5–6

 

 

Наставление монахам

 

«Если Веданта не делает тебя сильнее в жизни, она бесполезна. Монах, который боится голода, холода или критики, — не монах.

 

Практическая Веданта — это бесстрашие. Если ты знаешь, что ты — Брахман, то что может тебя испугать? Иди и работай! Учи детей, помогай больным, борись с голодом — делай всё это с сознанием, что ты служишь своему собственному Высшему Я».

 

Complete Works, Vol. 7

 

 

Из последних бесед 

 

«Веданта — для дома, для улицы, для рынка. Когда ты покупаешь что‑то на базаре, помни, что ты торгуешь с Богом в образе продавца. Когда ты говоришь с женой или ребёнком — говори с Богом.

 

Это и есть настоящее поклонение. Не нужно искать храма — весь мир — храм».

 

The Master as I Saw Him + Complete Works, Vol. 7

 

 

Стрела Вивекананды заканчивает свой путь. Она перелетает океан 20 июля 1900 года. Он отправляется в Париж, куда его пригласили на конгресс истории религии, собравшийся по случаю Всемирной выставки. Здесь уже дело идет не о Парламенте религий, как в Чикаго. Католическая церковь наложила на него свой запрет. Это - конгресс чисто исторический и научный. На той стадии освобождения, к которой пришла жизнь Вивекананды, его интеллектуальный интерес может найти себе здесь пищу, - но не его истинная страсть, не его существо в его целом. Комитет Конгресса поручает ему осветить вопрос, исходит ли ведическая религия из культа Природы. Он спорит с Оппертом. Он говорит о "Ведах, общей основе индуизма и буддизма". Он поддерживает приоритет Кришны и Гиты над буддизмом и отвергает положение об эллинистическом влиянии на драму, литературу и науки Индии.

 

Но бóльшая часть его времени отдана французской культуре. Он поражен социальным и интеллектуальным значением Парижа. В статье, предназначенной для Индии, он говорит, что "Париж - центр и исток европейской культуры", что здесь сложились этика и общественность Запада, что его университет - образец всех других университетов, что "Париж - очаг свободы, и он влил новую жизнь в Европу".

 

Он проводит некоторое время в Ланнионе, у своего друга, г-жи Оле Булль, встречается там вновь с Sister Nivedita. В день св. Михаила он поднимается на Гору св. Михаила. Его все время поражают черты сходства между индуизмом и римско-католической религией.

 

Он и вообще находит в расах Европы в различной степени примесь азиатской крови. Не находя коренной разницы между Европой и Азией, он убежден, что всякий более глубокий контакт Европы с Азией должен роковым образом привести к возрождению Европы, которая возобновляет свои жизненные запасы, черпая в духовных источниках Востока.

 

Можно пожалеть, что такому проницательному наблюдателю моральной жизни Запада достались в Париже, в качестве спутников и ежедневных истолкователей французского духа, по-видимому, только отец Гиацинт и Жюль Буа.

 

24 октября он возвращается на Восток через Вену и Константинополь. Но после Парижа ни один город не интересует его более. Относительно Австрии он мимоходом обронил следующие замечательные слова: он сказал, что "если Турция - больной человек, то она - больная женщина Европы". Европа его отталкивает и утомляет. Он чутьем предвидит войну. Слышен особый запах: "Европа, - говорит он, - обширный военный лагерь".

 

Хотя он несколько задержался на берегах Босфора, в беседах с монахами суфиями, затем в Греции среди воспоминаний Афин и Элевзина, наконец, в каирском музее, - он все более и более отрывается от внешних вещей. Он уходит в размышление. Ниведита говорит, что последние месяцы на Западе он подчас производил впечатление человека равнодушного ко всему окружающему. В Египте он говорит, "что ему кажется, будто он переворачивает последнюю страницу опыта...".

 

Внезапно он слышит повелительный призыв вернуться. Не медля более ни одного дня, он садится на первый пароход и один возвращается в Индию. Он несет свое тело на костер.

 

Ромен Роллан

Жизнь Вивекананды

IX. Второе путешествие на Запад

 

Связь между Свами Вивеканандой (1863–1902) и Окакурой Тэнсином (Окакура Какузо, 1862–1913) — это яркий пример культурного и духовного диалога между Индией и Японией в начале XX века. Они не встречались на Всемирной выставке в Чикаго в 1893 году (где оба представляли азиатские традиции Западу), их общение состоялось в Индии в 1902 году и оставило заметный след в истории индийско‑японских отношений.

 

Оба мыслителя были яркими фигурами своего времени: Вивекананда — индийский монах, проповедник Веданты и индуизма на Западе, ученик Рамакришны; Окакура — японский искусствовед, философ, основатель Токийской школы изящных искусств, автор книг The Ideals of the East («Идеалы Востока») и знаменитой The Book of Tea («Книга чая»). Оба выступали против слепого копирования Запада, подчёркивая духовную и культурную самобытность Азии.

 

Окакура ярко выразил эту идею в открывающей фразе книги The Ideals of the East (1903): «Азия едина. Гималаи разделяют лишь для того, чтобы подчеркнуть две могучие цивилизации — китайскую с её конфуцианским коммунизмом и индийскую с её индивидуализмом Вед. Но даже снежные барьеры не могут прервать ни на миг это пространство любви к Высшему и Единому, которое является общим духовным наследием каждой азиатской расы…»

 

Знакомство произошло через Джозефину МакЛеод. В 1901 году в Японии Окакура встретился с ней и загорелся идеей провести в Азии аналог Парламента мировых религий (где в 1893 году прославился Вивекананда). Он пригласил индийского монаха в Японию через МакЛеод. Вивекананда к тому времени был болен и не смог поехать, но идея привела Окакуру в Индию.

 

Окакура (с сопровождающим Хори) прибыл в Калькутту 6 января 1902 года и сразу направился в Белурматх - штаб‑квартиру миссии Рамакришны, где встретился с Вивеканандой. Они провели вместе значительное время, несмотря на плохое здоровье последнего.

 

Поездки по буддийским местам. 27 января 1902 года они вместе посетили Бодхгаю - место просветления Будды. Затем они ездили в Сарнатх и Варанаси. Во время этих поездок Вивекананда много рассказывал о связи между буддизмом (особенно Махаяной) и ведантой (адвайтой).

 

Вивекананда делился новыми озарениями о буддизме и неоиндуизме. В письме от 9 февраля 1902 года он писал: «В последнее время я получил много света о буддизме… В моём уме произошла полная революция относительно отношений буддизма и неоиндуизма».

 

Он подчёркивал преемственность традиций: «Веданта не ссорится с буддизмом. Идея Веданты — гармонизировать всё».

 

Вивекананда организовывал для гостя поездки и дал в сопровождение своего духовного брата Свами Ниранджананду, демонстрируя индийское искусство, ремёсла и храмы. Окакура восхищался индийской культурой как источником японского искусства.

 

Вивекананда в письмах упоминал Окакуру уважительно, но иногда с ноткой иронии (называл его «this Japanese»). Он видел в нём человека, интересующегося Индией как «матерью японской культуры». Вивекананда также восхищался японским народом в целом: «Мир никогда не видел такой патриотичной и артистичной расы, как японцы… Японское искусство — это искусство плюс абсолютная чистота».

 

«Вера японцев в самих себя и их любовь к своей стране. Когда появятся люди, готовые пожертвовать всем ради своей страны… Индия станет великой во всех отношениях».

 

Окакура провёл в Индии несколько месяцев (до осени 1902 года), общался также с Сестрой Ниведитой и Рабиндранатом Тагором. У него возникли романтические чувства к Ниведите; она написала предисловие к его книге The Ideals of the East.

 

Вивекананда умер 4 июля 1902 года, так и не увидев дальнейшего развития идей. Азиатский «Парламент религий»  не состоялся.

 

Окакура критиковал западное высокомерие (из The Book of Tea): «Индийскую духовность высмеивали как невежество, китайскую трезвость — как глупость, японский патриотизм — как результат фатализма».

 

«Когда же Запад поймёт или хотя бы попытается понять Восток?»

 

«Западное отношение неблагоприятно для понимания Востока. Христианский миссионер идёт, чтобы

Встреча индийского философа Свами Вивекананды и Шарля Лойсона (известного как Пер Гиацинт (Père Hyacinthe) — бывшего кармелитского монаха, отлученного от католической церкви за свои неортодоксальные взгляды) — это интересный межрелигиозный диалог рубежа XIX и XX веков.

 

Шарль Жан Мари Лойсон (1827–1912) был одним из самых красноречивых и смелых голосов французского католицизма XIX века. В молодости он прославился проповедями в соборе Нотр‑Дам‑де‑Пари: его звучный голос и страстная риторика собирали толпы. Однако в 1869–1870 годах он открыто выступил против догмата о папской непогрешимости на Ватиканском соборе. За это его отлучили от Церкви.

 

Лойсон не сдался: он женился на американке Эмили Мередит (из Бостона), основал независимую Галликанскую церковь (Église Gallicane) и продолжал проповедовать реформу — более свободный и открытый католицизм. Он искал примирения веры с современным миром и братства между религиями.

 

Они встретились осенью 1900 года в Скутари (район Константинополя, ныне Стамбул), где Лойсон со своей женой Эмили проживали на территории Американского колледжа для девочек. Вивекананда прибыл туда в компании своих западных последователей и друзей, среди которых были знаменитая оперная певица Эмма Кальве, Жозефин Маклауд и французский писатель Жюль Буа.

 

Эмма Кальве оставила живое описание:

 

«Свами обсуждал всевозможные вопросы с отцом Лойсоном, который был учёным и теологом с репутацией. Было интересно видеть, что Свами мог привести точный текст документа, дату церковного собора, когда сам отец Лойсон не был в этом уверен.

 

„Где вы приобрели все эти знания?“ — спросили мы его однажды.

 

„В Упанишадах“, — ответил он».

 

Вивекананда поражал Лойсона не только эрудицией, но и глубиной. Он показывал, как ведантическая философия, основанная на Упанишадах, позволяет понять и превзойти многие христианские догматы, сохраняя уважение к самой традиции. Они говорили о реформе Церкви, природе авторитета, единстве Бога, свободе духа и тщете внешних формальностей.

 

Несмотря на взаимное уважение, их взгляды на религию кардинально различались:

 

Пер Гиацинт искал способы примирить и гармонизировать три авраамические религии (христианство, иудаизм и ислам). Индуизм он понимал слабо, считая его формой анимизма, и полагал, что он находится «за гранью» истинной теологии.

 

Свами Вивекананда проповедовал универсальность всех религий и изначальную божественность человека. Для него Бог был имманентен (присущ) самой Вселенной, а религия была не просто верой, а методичным путем к непосредственному духовному опыту.

 

В дневнике Пера Гиацинта сохранились точные мысли, высказанные Вивеканандой в те дни:

 

О расизме и объединяющей роли ислама (31 октября 1900 г.):

 

«В Америке расы разделены даже в церкви, которая, по идее, должна была бы их объединять — белых и черных. Ислам же сводит их вместе.»

 

О мирном пути развития (1 ноября 1900 г.):

Вивекананда поддерживал миссию Гиацинта по примирению религий, подчеркивая важность ненасилия:

 

«На таких людях, как вы [обращаясь к Лойсону], лежит ответственность за то, чтобы приблизить эти [лучшие] времена. Пусть они наступят мирным путем, а не в результате катастроф.»

 

Вивекананда видел в Лойсоне человека, ищущего универсальную истину за пределами догм. В свою очередь, Лойсон получил возможность услышать голос живой Индии и Веданты — традиции, которая для многих европейцев того времени оставалась «за пределами» (beyond the pale), но которую Вивекананда умел представить как универсальную философию.

 

Их общение не превратилось в дружбу, но стало ярким эпизодом последнего западного путешествия Вивекананды.

 

История знакомства французского писателя Жюля Буа и Свами Вивекананды — это история встречи двух совершенно разных миров, объединенных общим поиском истины. Чтобы понять, почему их союз оказался столь прочным, нужно взглянуть на то, кем был Жюль Буа до встречи с индийским Учителем.

 

В Париже эпохи Belle Époque Жюль Буа имел скандальную репутацию. В консервативных кругах его ошибочно называли «сатанистом», хотя в действительности он был скорее скептичным исследователем и журналистом, глубоко погруженным в местный оккультный андеграунд. Его знаменитая книга «Сатанизм и магия» (1895) была не руководством по чёрной магии, а историко-психологическим анализом демонологии и современных ему сатанинских сект.

 

Именно этот аналитический подход втянул Буа в реальную, физическую конфронтацию с лидерами французского оккультного возрождения — Станисласом де Гуайтой и Папюсом. В начале 1890-х годов друг Буа, писатель Жорис-Карл Гюисманс, и его консультант Буллан подверглись, как они утверждали, «астральным атакам» со стороны Каббалистического ордена Розенкрейцеров. После внезапной смерти Буллана Жюль Буа опубликовал разгромную статью, прямо обвинив Гуайту и Папюса в магическом убийстве и психическом терроре.

 

Конфликт, вошедший в историю как «Магическая война», решался не только заклинаниями, но и оружием. Гуайта вызвал Буа на дуэль на пистолетах, а затем Папюс — на дуэль на шпагах. Оба поединка сопровождались чередой странных происшествий (например, лошади в экипажах Буа дважды паниковали и переворачивали повозку по дороге на дуэль). И хотя физически никто серьезно не пострадал, этот параноидальный, театрализованный климат европейского мистицизма стал для Буа точкой невозврата. Он был глубоко разочарован эзотерической «водой» и искал подлинных знаний о природе разума.

 

Именно в этот момент разочарования Буа знакомится со Свами Вивеканандой. В индийском Учителе французский писатель увидел то, чего не смог найти в парижских магах: не театральные ритуалы и чудеса, а строгую методологию работы с сознанием, опирающуюся на логику и проверяемый внутренний опыт.

 

Осенью 1900 года, во время второго визита Вивекананды на Запад, их интеллектуальный союз перерос в крепкую дружбу. Вивекананда, желая выучить французский язык путем жесткого погружения, переехал в скромную квартиру Буа на пятом этаже на улице Газан (rue Gazan, 39) в Париже.

 

Когда Буа извинялся за то, что как небогатый писатель не может обеспечить должного комфорта, Вивекананда ответил:

 

«Я монах и нищий. Я могу спать на земле или на полу. Нашей роскошью будет мудрость Учителей. Я возьму с собой трубку, и с ее дымом будут возноситься стихи Вед и Упанишад».

 

Что их объединяло? Буа исследовал феномены медиумов через призму западной психиатрии и гипноза. Вивекананда объяснял это через Раджа-йогу. Оба ненавидели догматику. Буа деконструировал европейские суеверия, а Вивекананда очищал индийскую философию от ритуальных наслоений. Буа был одним из первых французских феминистов, автором книги «Новая Ева», что полностью резонировало с позицией Вивекананды о необходимости эмансипации и образования для индийских женщин.

 

Осенью 1900 года они много путешествовали вместе. Сначала по Франции — в рыбацкую деревню Перрос-Гирек в Бретани и к знаменитому аббатству Мон-Сен-Мишель. Позже, в октябре, Буа присоединился к Вивекананде и оперной певице Эмме Кальве в большом восточном турне, охватившем Константинополь, Грецию и Египет.

 

В их беседах не было места мистификациям — они носили сугубо технический и философский характер. Вивекананда четко разграничил для Буа спиритический транс (который он презирал как регрессию в подсознание и потерю воли) и истинную цель йогов — Самадхи, выход в сверхсознание, достигаемый через строжайший интеллектуальный контроль Гйана-йоги.

 

Кроме того, они вели глубокие литературоведческие споры. Буа доказывал, что высшая индийская философия незримо питает европейскую мысль — от Гюго до Гёте, на что Вивекананда резюмировал: «Каждый хороший поэт, как я нахожу, является ведантистом».

 

Для Вивекананды Жюль Буа стал бесценным проводником, ключом к пониманию психологического и интеллектуального климата Европы. Для Жюля Буа же индийский Учитель стал противоядием от

Во время пребывания в Каире Свами Вивекананда вместе с небольшой группой западных друзей, среди которых была знаменитая французская певица Эмма Кальве, заблудился в лабиринте старого города. Они вышли на узкую и зловонную улицу, где располагались дома терпимости — один из тех кварталов, которые в колониальном Каире были известны как места лицензированной проституции.

 

Молодые женщины, многие из них полуголые, сидели у окон и на порогах ветхих домов. Среди них были как египтянки, так и иностранки. Одна из женщин заметила необычного мужчину — Свами Вивекананду. Она громко засмеялась и начала звать его.

 

Вивекананда, который до этого шёл молча, погружённый в свои мысли, остановился. Он медленно повернулся к женщинам и долго смотрел на них. В этот момент что‑то изменилось. Женщины, привыкшие к насмешкам и грубым взглядам, внезапно замолчали. Одна из них подошла ближе, склонилась и поцеловала край его одежды. С дрожью в голосе она произнесла:

 

«Человек Божий!» (по‑испански: «Hombre de Dios!»)

 

Свами Вивекананда посмотрел на них с глубокой жалостью и сказал:

 

«Бедные дети! Бедные создания! Они вложили свою божественность в красоту. Посмотрите на них теперь!»

 

После этих слов он заплакал.

 

 

 

Путешествие Свами Вивекананды в Египет состоялось в ноябре 1900 года во время его возвращения в Индию после второй поездки на Запад. Это был короткий, но яркий этап его жизни — всего около 7–8 дней, преимущественно в Каире. 

 

После успешного первого визита в США и Европу (1893–1897) Вивекананда в июне 1899 года отправился во второе западное турне. Он провёл время в Калифорнии, затем в Париже (где участвовал в Конгрессе по истории религий), а также посетил другие европейские города. В октябре 1900 года он покинул Париж и начал путь домой через Центральную и Юго-Восточную Европу. 

 

Его спутниками в этой части путешествия были: Джозефина МакЛеод (американская последовательница, близкая подруга, «Тантин»), Эмма Кальве (известная французская оперная певица, поклонница Вивекананды), Жюль Буа (французский писатель и философ), другие друзья, включая супругов Лойсон.

 

Группа путешествовала через Вену, Константинополь (Стамбул), Афины и далее в Египет. Египет стал одним из последних этапов перед возвращением в Индию. 

 

Вивекананда прибыл в Каир около 15 ноября 1900 года. Компаньоны (особенно МакЛеод и Кальве) надеялись, что он задержится дольше для отдыха, но он вскоре выразил сильное желание вернуться домой. 

 

Пирамиды и Сфинкс — произвели на него глубокое впечатление. Он размышлял об истории древних цивилизаций, о бренности человеческой славы и власти. Под сенью Сфинкса ночью он вёл мистические беседы о прошлом, истории и духовности, погружая спутников в атмосферу древности. 

 

Каирский музей — особенно заинтересовал его. Вивекананда с живостью исторического воображения погружался в эпоху фараонов, когда Египет был могущественной мировой державой. 

 

Прогулки по Каиру, включая менее туристические районы.

 

В Египте у Вивекананды усилилось ощущение отрешённости от мира (vairagya). Пирамиды и Сфинкс вызвали у него «мировую усталость» — он всё сильнее чувствовал приближение конца своей миссии. Он говорил спутникам, что хочет вернуться в Индию, чтобы умереть там. Медитативное состояние достигло пика. Даже красоты Нила и древних храмов не могли его полностью отвлечь. 

 

Вивекананда, уже ослабленный болезнью, использовал поездку для глубоких размышлений о цивилизациях, бренности материального и вечности духа. Египет с его древней мудростью гармонировал с его интересом к универсальной духовности. 

 

«Это — тот древний Египет. Тысячи лет назад эти египтяне, начиная из Пунта (вероятно, Малабар), пересекли Красное море и постепенно расширяли своё царство, пока не достигли Египта.

 

Чудесные мавзолеи их царей, пирамиды с фигурами Сфинкса, и даже их мёртвые тела сохраняются до сего дня. Здесь жили древние египетские народы — с вьющимися волосами и серьгами в ушах, одетые в снежно-белые дхоти, один конец которых не был заправлен назад.

 

Это — Египет, памятная сцена, где [правили] гиксосы, фараоны, персидские императоры, Александр Великий и македонцы, римляне, арабы, турки и, наконец, европейцы.»

 

«Это — земля, где почитали Исиду и процветал Гор. Согласно этим древним египтянам, когда человек умирает, его тонкое тело блуждает; но любое повреждение, нанесённое мёртвому телу, влияет на тонкое тело, и уничтожение первого означает полное уничтожение последнего. Поэтому они прилагали столько усилий, чтобы сохранить труп. Поэтому — пирамиды царей и императоров. Какие ухищрения, сколько труда — увы, всё напрасно! Соблазнённые сокровищами, грабители прорывались в пирамиды...»

 

«У древних египтян первая идея о душе была идеей двойника. Каждое человеческое тело содержало в себе другое существо, которое было его точной копией...»

 

«Мы находим и у вавилонян, и у древних египтян, что этот двойник не может жить вечно; в лучшем случае он может прожить ограниченное время...»

 

 «Мемуары европейского путешествия»

 Свами Вивекананда

 

 

 

Эмма Кальве (1858–1942) — французская оперная певица, одна из самых ярких звёзд «Золотого века» оперы. Она особенно прославилась ролью Кармен. Вивекананда встретил её в период, когда она переживала глубокий личный кризис, и их общение стало важной частью её духовного пути.

 

В 1893–1894 годах Кальве гастролировала с Metropolitan Opera в США. Во время выступлений в Чикаго произошла трагедия: её единственная дочь погибла в пожаре. Певица впала в тяжёлую депрессию и даже подумывала о самоубийстве. В это время она встретила Свами Вивекананду, который находился в Чикаго после Парламента религий. Её подруга Милвард Адамс посоветовала обратиться к нему.

 

Описание первой встречи из автобиографии Эммы Кальве «My Life» (1922), глава 22:

 

«…Он [Свами Вивекананда] читал лекции в Чикаго в тот год, когда я была там; и, поскольку я в то время была сильно подавлена душой и телом, я решила пойти к нему.

 

Перед тем как идти, мне сказали не говорить, пока он сам не обратится ко мне. Когда я вошла в комнату, я молча постояла перед ним некоторое время. Он сидел в благородной позе медитации, его шафраново‑жёлтое одеяние прямыми складками спадало на пол, голова в тюрбане была наклонена вперёд, глаза опущены. После паузы он заговорил, не поднимая глаз.

 

“Моё дитя, — сказал он, — тревожная атмосфера окружает тебя. Будь спокойна. Это необходимо”.

 

Затем тихим, спокойным и отстранённым голосом этот человек, который даже не знал моего имени, заговорил о моих тайных проблемах и тревогах. Он говорил о вещах, которые, как я думала, были неизвестны даже моим ближайшим друзьям. Это казалось чудесным, сверхъестественным.

 

“Откуда вы всё это знаете? — спросила я наконец. — Кто рассказал вам обо мне?”

 

Он посмотрел на меня со своей спокойной улыбкой, как будто я была ребёнком, задавшим глупый вопрос.

 

“Никто не говорил мне, — мягко ответил он. — Думаешь, это необходимо? Я читаю в тебе, как в открытой книге”.

 

Наконец пришло время уходить.

 

“Забудь, — сказал он, когда я встала. — Стань снова весёлой и счастливой. Восстанови своё здоровье. Не замыкайся в молчании со своими горестями. Преврати свои эмоции в какую‑то форму внешнего выражения. Твоё духовное здоровье требует этого. Твоё искусство требует этого”.

 

Я ушла от него, глубоко тронутая его словами и личностью. Казалось, он опустошил мой мозг от всех его лихорадочных сложностей и поместил туда вместо них свои ясные и успокаивающие мысли. Я снова стала живой и весёлой благодаря силе его воли… Это была сила его характера, чистота и интенсивность его цели, которые несли убеждение».

 

Вивекананда помог ей преодолеть горе и вернуться к жизни.

 

В 1900 году, во время Всемирной выставки в Париже, Вивекананда принял приглашение Кальве и отправился в путешествие по Европе и Египту как её гость.

 

Состав группы: Эмма Кальве, Свами Вивекананда, Джозефина МакЛеод, Анри Жюль Буа (оккультный писатель) и другие. Маршрут включал Вену, Константинополь, Афины, Каир и другие места. Кальве оплачивала часть расходов.

 

Вивекананда в «Memoirs of European Travel» тепло отзывался о ней:

 

«Мадемуазель Кальве — главная оперная певица нашего времени… Она родилась в бедных условиях; постепенно, благодаря своему гению и через великий труд и множество лишений, она теперь накопила большое состояние и стала объектом поклонения королей и властителей… Редкое сочетание красоты, молодости, таланта и „божественного“ голоса поставило Кальве на высшее место среди певцов Запада. Действительно, нет лучшего учителя, чем нищета и бедность».

 

Посещение Индии и поздние годы

 

После смерти Вивекананды (1902) Кальве в ноябре 1910 года приехала в Индию. Её чествовали в Калькутте, она посетила Белурматх. Там она пела французские песни в храме по просьбе учеников.

 

Её воспоминания о Белурматхе:

 

«Часы, которые я провела с этими

Журнал Prabuddha Bharata, август 1902

 

«Деньги могут купить только хлеб и масло; поэтому не считай их своей единственной целью и смыслом жизни».  

«Гуру можно найти сотнями, но хороших учеников — очень мало».  

«Мотылёк, однажды увидев свет, никогда не возвращается во тьму; муравей погибает в куче сахара, но никогда не отступает. Точно так же истинный преданный с радостью жертвует жизнью ради своего Бога через отречение».

 

(Изречения Шри Рамакришны.)

 

Эти три изречения Шри Рамакришны Парамахамсы особенно запомнились нам как наиболее характерные для мудреца, когда некоторое время назад мы впервые прочитали его биографию, написанную покойным профессором Максом Мюллером. Их можно считать сжатым выражением того, что подсказывает нам жизнь покойного Свами Вивекананды — тому большому и восхищённому миру, который он на прошлой неделе оставил позади.

 

Ибо именно выбор Свами идеала духовной жизни вместо материальной, его успешная попытка достойно нести мантию Рамакришны и великое отречение — вот три основные ноты его короткой и светлой жизни.

 

Есть, пожалуй, ещё одна идея, которую воплотил Свами Вивекананда, хотя она, кажется, не была прямо выражена в изречениях его Гуру: мудрец должен использовать патриотизм как точку опоры для приложения своей духовной силы и тапаса. Именно это, возможно, составляет главное различие между практическими сторонами жизни великого мудреца и его прославленного ученика. Если Шри Рамакришна переживал высшее блаженство в духовном трансе, то Свами Вивекананда реализовывал его, погружая своих соотечественников в нечто вроде транса очарования — магией красноречивой проповеди с целью пробудить их к патриотическим действиям.

 

В лице Свами Вивекананды мы потеряли патриота‑мудреца, который заслуживает одного из первых мест среди национальных деятелей нынешней эпохи.

 

Факты биографии этого необыкновенного человека так же хорошо известны, как и немногочисленны. Его настоящее имя — Нарендранатх Датт. Он родился в семье каястхов и, подобно сотням других обычных выпускников университета, получил английское образование и окончил курс в обычном порядке. Астролог ещё в юности предсказал ему, что он никогда не вступит на путь грихастха ашрама — мирской жизни. Но тогда это предсказание, вероятно, не означало для его матери ничего, кроме смутного отчаяния. Как большинство матерей, она, скорее всего, надеялась, что сын станет адвокатом или чиновником, будет зарабатывать на жизнь и содержать семью.

 

Нет также сведений о том, какие планы на будущее были у самого Свами. Известно лишь, что знакомство с Шри Рамакришной Парамахамсой открыло им обоим огромный, но до поры скрытый запас духовной потенциальности в юноше Нарендре, а благословения и любовь Гуру вскоре определили дальнейший путь ученика. Он решил отказаться от мирской карьеры и посвятить все свои силы и энергию проповеди Евангелия Практической веданты.

 

Затем он серьёзно изучал и практиковал йогу. В качестве подготовки к жизни странствующего проповедника‑отшельника он обошёл почти всю Индию, особенно Гималаи, где надеялся встретить сиддхов или тапасвинов древних времён. Как он сам позже рассказывал в лекциях, эти странствия закалили его организм для физических лишений. Он описывал себя как «человека, который четырнадцать лет жизни смотрел голоду прямо в лицо, не знал, что будет есть завтра и где будет спать, человека, который осмеливался жить там, где термометр показывал тридцать градусов ниже нуля, почти без одежды».

 

Во время этих странствий Свами случайно оказался в Пуне, где остановился у мистера Тилака, а затем отправился в Махабалешвар. Оттуда в том году вернулись отдыхающие с интересными впечатлениями о высокообразованном Свами, который «говорил о прекрасной философии». В ходе этих путешествий он посетил Мадрас, где его уговаривали выступить с первой публичной лекцией, но он упорно отказывался. Однако мадрасскую элиту очаровали его беседы. Именно в Мадрасе решение Свами отправиться в Америку для проповеди веданты приняло окончательную форму и получило поддержку.

 

Объявление о созыве Парламента мировых религий совпало с этими событиями. Хотя, как сам Свами сказал калькуттской аудитории в 1897 году, «его миссия в Америке была не в Парламенте религий, а тот

Журнал Prabuddha Bharata сентябрь 1902

 

 

I

«The Indian Social Reformer», 13 июля

 

С глубоким сожалением получили мы известие о кончине Свами Вивекананды, наступившей в столь раннем возрасте тридцати девяти лет в главной обители Миссии Рамакришны близ Калькутты. Десять лет назад мы были среди того узкого круга лиц, что собрались в Литературном обществе Трипликейна ради встречи со Свами Вивеканандой — в те дни еще безвестным и никому не знакомым странником по Южной Индии. События того незабвенного вечера запечатлены на страницах нашего журнала. Некоторое время спустя ныне покойному Свами удалось отправиться в Чикаго. Там, на Всемирном парламенте религий, и пробил его час. Он стал героем дня, а его возвращение на родину превратилось в триумфальное шествие от Рамнада до Мадраса. Его осыпали приветственными адресами, восторженные почитатели распрягали его экипаж и везли сами; с точки зрения народной любви то был высочайший миг в жизни Свами.

 

Мы присутствовали на том колоссальном народном собрании в Виктория-холле, где он произнес свою первую речь по возвращении в Мадрас, содержавшую бичующую критику в адрес госпожи Анни Безант и полковника Олкотта за то, как они обошлись с ним в Индии и Америке. Нам доводилось встречаться со Свами довольно часто; он посещал и залы Мадрасской ассоциации социальных реформ, после чего — к немалому удивлению некоторых — выступил с яростной публичной нападкой на «безбородых юнцов», дерзающих направлять ход индийского общественного прогресса. Из Мадраса Свами направился в Калькутту, где в ответ на приветственную речь произнес мощное слово, в котором осудил скверну в культе Шакти, столь распространенную в Бенгалии. Затем он всецело посвятил себя учреждению Миссии Рамакришны и руководству ее деятельностью, исполненной деятельного и глубокого человеколюбия. Опыт управления этой миссией, по-видимому, переродил его. Он направил телеграмму с сердечными пожеланиями Социальной конференции, проходившей в Лахоре.

 

Вся эта недолгая, но предельно насыщенная жизнь соткана столь плотно, что ее действительно трудно разделить на отдельные составляющие. То, что Свами с самого начала двигала одна мощная идея — неоспоримо. То, что ради достижения успеха он счел нужным на время скрыть ее от большинства тех, у кого искал поддержки — столь же очевидно. И то, что под конец бремя популярности стало для него невыносимо тягостным, отчего он сбросил маску и обрек себя на немилость толпы — также непреложный факт.

 

Кто-то однажды сказал, что всякий успешный человек на том или ином этапе своего поприща совершает «преступление против сердца». Такова жертва, которую требует богиня успеха за свои дары. В юности наш взор пленяет чистая идея во всей ее пленительной красоте. Но вступая в пору зрелости, мы с тревогой замечаем, что суровый путь, предписанный этой идеей, закрывает доступ к механизмам, ведущим к успеху. Мы забываем о себе, полностью растворяясь в идеале. Однако вскоре обнаруживается, что мир живет по совсем иным законам. Миру куда легче увлечься личностью, нежели идеалом. Он требует, чтобы мы подчинились его правилам, нимало не заботясь о наших ценностях. На какое-то время мы в ужасе отпрянываем от того, что по сути является залогом собственной души перед толпой. Блаженны те — увы, как мало их! — кто в мудром страхе бережет эту врожденную гордость интеллектуальной чистоты.

 

Однако большинство выбирает иной путь. Они жаждут, чтобы их идея обрела плоть и кровь, и поскольку единственный шанс на это при их жизни лежит через их собственное имя, они отдают себя толпе в надежде продвинуть свой идеал. Довольно скоро они осознают всю чудовищность своего софизма, но становится слишком поздно. Так и случается, что иной человек, на чью зарю жизни благодать идеала пролила свой самый ослепительный свет, к концу дней превращается в прожженного циника — без веры в человеческую добродетель, без упования на посмертие и с абсолютным презрением ко всему, что нельзя осязать здесь и сейчас.

 

Мы убеждены, что Свами Вивекананда пал жертвой этого софизма в те двенадцать месяцев, что последовали за его возвращением из Чикаго. И в наших глазах величайшим доказательством его врожденного величия и возвышенной чистоты его идеала служит то, что он, вопреки всему, сумел вовремя осознать это и вырваться из трясины, в которую погружался из-за своего единственного ложного шага. Свой самый великий и жизнеспособный труд он совершил уже после того, как вырвался из объятий плебса.

Храм, построенный в 1855 году по воле Рани Рашмони, изначально содержал некоторое противоречие. На его территории соседствовали храм Радхи‑Кришны, где господствовало вайшнавское ненасилие, и храм Богини Кали, где балидана — обряд жертвоприношения животных —  незыблемая норма тантрического шактизма.

 

Центральным элементом этого обряда служит харикат (или юпакастха) — специальная деревянная или каменная рогатина в форме буквы U. Шею предназначенного в жертву самца козла или буйвола наглухо запирали в этой конструкции металлическим штырём, после чего помощники жреца с силой оттягивали животное за задние ноги назад. Это натяжение необходимо для совершения дхатки — мгновенного отсечения головы тяжёлым изогнутым мечом рамдао строго за один удар. Второй удар считался осквернением ритуала и дурным предзнаменованием.

 

Раскол по поводу этой практики зрел в храме. Двоюродный брат Рамакришны, жрец Халадхари, будучи строгим вайшнавом, испытывал к балидане отвращение и открыто осуждал пролитие крови.

 

Сам Шри Рамакришна также демонстрировал двойственность, обусловленную разными состояниями его сознания. В обычном, бытовом состоянии он не выносил страданий живых существ. Зафиксирован случай, когда вид ведомого на заклание козлёнка вызвал у него приступ боли. В такие периоды он избегал жертвоприношений и просил администрацию храма заменять животных символическими дарами — тыквами‑кушмандами или сахарным тростником.

 

Однако в состоянии глубокого тантрического экстаза (бхава‑самадхи) его барьеры полностью стирались, уступая место видению вне дуальности «чистого» и «нечистого». В один из таких моментов Рамакришна подошёл к харикату сразу после забоя, обмакнул палец в тёплую жертвенную кровь, нанёс себе на лоб и горло ритуальный тилак и предложил кровь Богине. Он воспринимал Её не как убийцу, а как концентрированную космическую энергию (шакти), в которой созидание и разрушение едины.

 

Его главный ученик, Свами Вивекананда, подходил к вопросу ещё более радикально. Он открыто презирал то, что называл «религией кухонной чистоты» и «сентиментальным вегетарианством». Вивекананда считал, что ложно понятая ахимса погрузила Индию в состояние тамаса — инерции, слабости и трусости. Он призывал индийцев есть мясо ради обретения физической силы (раджаса), необходимой для борьбы с колониальным гнётом, и утверждал, что кровавые ритуалы исторически воспитывали в нации бесстрашие перед лицом смерти.

 

В 1901 году, при основании монастыря Белурматх и подготовке к первой Дурга‑пудже, Вивекананда настаивал на проведении аутентичной шактистской балиданы и был готов принести в жертву сотни животных. Этому воспротивилась супруга Рамакришны — Святая Мать Сарада Деви, чьё слово было законом. Она запретила проливать кровь в монастыре. Из‑за этого Вивекананда уступил, и животных заменили на овощи. Так закрепилась традиция бескровной балиданы в Миссии Рамакришны.

 

Ученица Вивекананды, ирландка Сестра Ниведита (Маргарет Нобл), детально описала этот культурный феномен в своих трудах, проходя путь от первоначального шока к теологическому пониманию. Когда Ниведита поделилась с Вивеканандой своими моральными страданиями от вида крови в храмах, тот отрезал: «Почему бы не добавить немного крови, для завершения картины?» Он объяснял, что Кали — это неприкрашенная реальность, включающая в себя смерть и разрушение.

 

В итоге Ниведита связала балидану с масонским «законом пеликана». Согласно её идее, внешнее жертвоприношение животных продолжается лишь до тех пор, пока верующий не дорастёт до высшей ступени — готовности принести в жертву собственное эго и пролить свою кровь ради служения человечеству.