мне сверху видно всё ты так и знай.

(Строчка из песни «Пора в путь-дорогу», композитора Василия  Соловьева-Седова на стихи Соломона Фогельсона).

Ни одна ведьма, приведённая на суд инквизиции, не испытала такой растерянности, затруднения в изложения фактов своей бесовской деятельности, какие глубоко прочувствовала «фифа», очутившись на «ковре» перед руководством. Не занюханной редакторшей, а настоящими боссами канала. Начинающая журналистка в силу избранного ремесла и врождённых качеств натуры излишней трепетностью чувств не страдавшая, отчётливо ощутила себя в пиковом положении той самой «вши на гребешке» во время текущего отчёта о малоуспешной попытке разоблачения шарлатана. Властители дум, тяжеловесы пропагандистских подмостков размещались за низеньким журнальным столиком, сервированном бутылочками воды без газа.

Сама «фифа» переминалась в некотором отдалении на двухдюймовых шпильках. В уголке затаился Николай Иванович, приглашённый больше из опасливой вежливости, как таинственный представитель  неизвестных собравшимся «контор». Из накрашенных гуще обычного губ журналистки изливалась информация, в суть которой безуспешно пытались вникнуть бонзы эфира.

«А разговор напрасно начат. Слова я слушаю твои,Ноничего они не значат.» (музыка народная, слова тоже не знаю чьи).

– Николай Иванович, вы лично присутствовали, Ваши впечатления? Предоставленные видеоматериалы проверены на предмет склеек, редактирования и т.п. Гипноз, постановка?

 – Домовинного знаю давно, репутация у него весьма сомнительная. Наблюдал за ним в различных обстоятельствах. Гипноз, безусловно, имеет место, но, скорее, как подсобное средство. Детали раскрывать права не имею, работали специалисты, эксперты, в том числе профессиональные фокусники высокого класса, психологи, владеющие техникой гипноза. Ни машинерию процесса ни сенсационные результаты во многих случаях объяснить не удалось.

– Госпожа журналистка (имени никто спросить не удосужился), исцелённая вот так прямо встала и пошла на искалеченных ногах? Невозможность выздоровления, тем более мгновенного была формально засвидетельствована медиками. Как такое возможно?

– Не пошла, бросилась к зеркалу, рыдала в голос, в ноги к фокуснику бросалась, не успела я глазом моргнуть, исчезли оба и коляску в номере бросили. У меня договор с Домовинным, он свои обязательства выполнил. Кто по договору платить будет? - От собственной наглости у «фифы» даже дыхание перехватило.

В кабинете грозовой тучей повисло тяжелое молчание.

– В рамках своей компетенции сделал всё возможное, факты зафиксированы, анализ не мой уровень. Контакт с моим руководством- Николай Иванович протянул листочек в направлении журнального столика.

Один из присутствующих руководителей, по виду самый главный, потыкал экран смартфона, сверяясь с бумажкой, приложил гаджет к уху. Прежде чем в ухо полилась информация в эфире довольно долго щёлкали контакты, пищали секретарские коммуникаторы. Главный удержался от того, чтобы вскочить и встать по стойке смирно, как генерал в фильмах про Войну при звонке от «первого», но и в сидячем положении изобразил позу чинопочитания на грани актёрской гениальности.

И тихо мне в преддверия ушей.

Влил прокажающий настой, чье свойство.

ИСКАТЕЛЬ 2

Роман о Петре Яковлевиче.

Жизненная Одиссея Петра Яковлевича. (ЖОПЯ).

         Эта история началась с того момента, когда Петра Яковлевича поразила идея простоты. Нет, очевидно, раньше. Пётр Яковлевич последнее время непрерывно ощущал тягучую нудность в нутре, знакомое и неоднократно с различными последствиями испытанное чувство приближения депрессивной фазы циклотемии или лёгкой формы маниакально-депрессивного психоза. О,  как коротка и быстротечна искристая маниакальная стадия и как длинна и тягостна стадия депрессивная. 

   Обычно он претерпливал накат вселенской печали как данное, не трепыхаясь, но в этот раз отважно решился применить аналитический метод, покопался в ощущениях и удивлённо понял, что завидует страстно, до кусания подушки в ночи, завидует тёзке П.Я.Чаадаеву. Жил же человече, творил, что хотел. Хаял-лаял классических греков как класс и лично Гомера позорил-макал как лоха. Безнравственная, говорил, личность был тот Гомер, хоть и слепой. Да что древние, на современного ему императора плевать хотел. Правда, после случившейся неудачи в карьерном росте придворном предполагалось начать плеваться, но это детали. Да и не плюнул, пренебрёг. И повыше императора авторитеты были. Общественное мнение – тиран всех времён и народов. А ему хоть бы хны. Портрет свой повесил Чаадаев Пётр Яковлевич между парсунами Байрона и Наполеона. Не слабо? Это как сейчас бы между Гитлером и, к примеру, Закаевым. И ничего, народу даже понравилось. Друг Пушкин стих посвятил – К портрету гусара.

(Невозможно работать!!! И двадцати лет роман не пишу, а в телевизоре все морды лица поменялись, кто этого Закаева помнит? Эфемериды какие-то. Поменяю-ка я его на менее потасканного безбородого обманщика Ходорковского (автор)).

Пётр Яковлевич проживал в силикатно-кирпичном двухэтажном одноподъездном доме послеаншлюссной постройки. Ныне, будь он попристойнее, обозвали бы таунхаузом. Но англоязычное слово не шло на язык главным образом потому, что  в единственном подъезде с деревянной лестницей стойко пахло какашками, воняло говном, стоял, короче, запах сточных вод. Как дом построили, так он и встал сразу и навечно. Археологи будущих тысячелетий будут привлечены к курганному холмику специфическим запахом. В говне, как понятии, вещи в себе, вообще- то ничего плохого нет. Если вы, к примеру, декадент, то очень даже в тон. А запор? Каждой какашечке возрадуешься. Если эстет и дэнди – купите орхидею. Название сего цветка произошло от греческого орхис, сиречь яйцо, не куриное. Что классификаторы  разглядели в орхидее такого яйцеобразного? Ныне цветок символ женской сексуальности.

Квартира Петра Яковлевича потрясала непривычного человека нежилым видом и неухоженностью. Нечто среднее между бандитской малиной и явочной квартирой бомбистов-народовольцев. Не то чтобы особенно грязно, но ясно ощущалось, что тут человеческие существа постоянно не обитают. Зачем бомбисту мещанский уют? Сегодня ты нитроглицериновое желе удачно по жестянкам расфасовал, а завтра мимо капнул. И всё, привет жандармскому ротмистру – на руинах найден мизинец с обкусанным ногтем. Непривычные люди в квартиру не ходили. К Петру Яковлевичу вовсе никто не заглядывал. Последнюю отчаянную попытку пристроить его по семейному делу зрелого бальзаковского возраста соседка предприняла лет пять назад. Негативным результатом эксперимента она в деталях поделилась с заинтересованным контингентом одиноких дам. Детали операции потрясли контингент, и на покойное одиночество Петра Яковлевича никто более не покушался. В единственной комнате доминировавшей деталью было «французское» окно, то есть балконная дверь, выходившая на то, что балконом не являлось, а представляло собой как бы огороженный железными перильцами и зацементированный палисадник. За низенькими железными перильцами буйно разрасталась, застя белый свет, бузина-калина и вздымался необыкновенной высоты куст жасмина. Растительность цвела и пахла редко и непродолжительно,

ИСКАТЕЛЬ 2

Роман о Петре Яковлевиче.

Жизненная Одиссея Петра Яковлевича. (ЖОПЯ).

         Эта история началась с того момента, когда Петра Яковлевича поразила идея простоты. Нет, очевидно, раньше. Пётр Яковлевич последнее время непрерывно ощущал тягучую нудность в нутре, знакомое и неоднократно с различными последствиями испытанное чувство приближения депрессивной фазы циклотемии или лёгкой формы маниакально-депрессивного психоза. О,  как коротка и быстротечна искристая маниакальная стадия и как длинна и тягостна стадия депрессивная. 

   Обычно он претерпливал накат вселенской печали как данное, не трепыхаясь, но в этот раз отважно решился применить аналитический метод, покопался в ощущениях и удивлённо понял, что завидует страстно, до кусания подушки в ночи, завидует тёзке П.Я.Чаадаеву. Жил же человече, творил, что хотел. Хаял-лаял классических греков как класс и лично Гомера позорил-макал как лоха. Безнравственная, говорил, личность был тот Гомер, хоть и слепой. Да что древние, на современного ему императора плевать хотел. Правда, после случившейся неудачи в карьерном росте придворном предполагалось начать плеваться, но это детали. Да и не плюнул, пренебрёг. И повыше императора авторитеты были. Общественное мнение – тиран всех времён и народов. А ему хоть бы хны. Портрет свой повесил Чаадаев Пётр Яковлевич между парсунами Байрона и Наполеона. Не слабо? Это как сейчас бы между Гитлером и, к примеру, Закаевым. И ничего, народу даже понравилось. Друг Пушкин стих посвятил – К портрету гусара.

(Невозможно работать!!! И двадцати лет роман не пишу, а в телевизоре все морды лица поменялись, кто этого Закаева помнит? Эфемериды какие-то. Поменяю-ка я его на менее потасканного безбородого обманщика Ходорковского (автор)).

Пётр Яковлевич проживал в силикатно-кирпичном двухэтажном одноподъездном доме послеаншлюссной постройки. Ныне, будь он попристойнее, обозвали бы таунхаузом. Но англоязычное слово не шло на язык главным образом потому, что  в единственном подъезде с деревянной лестницей стойко пахло какашками, воняло говном, стоял, короче, запах сточных вод. Как дом построили, так он и встал сразу и навечно. Археологи будущих тысячелетий будут привлечены к курганному холмику специфическим запахом. В говне, как понятии, вещи в себе, вообще- то ничего плохого нет. Если вы, к примеру, декадент, то очень даже в тон. А запор? Каждой какашечке возрадуешься. Если эстет и дэнди – купите орхидею. Название сего цветка произошло от греческого орхис, сиречь яйцо, не куриное. Что классификаторы  разглядели в орхидее такого яйцеобразного? Ныне цветок символ женской сексуальности.

Квартира Петра Яковлевича потрясала непривычного человека нежилым видом и неухоженностью. Нечто среднее между бандитской малиной и явочной квартирой бомбистов-народовольцев. Не то чтобы особенно грязно, но ясно ощущалось, что тут человеческие существа постоянно не обитают. Зачем бомбисту мещанский уют? Сегодня ты нитроглицериновое желе удачно по жестянкам расфасовал, а завтра мимо капнул. И всё, привет жандармскому ротмистру – на руинах найден мизинец с обкусанным ногтем. Непривычные люди в квартиру не ходили. К Петру Яковлевичу вовсе никто не заглядывал. Последнюю отчаянную попытку пристроить его по семейному делу зрелого бальзаковского возраста соседка предприняла лет пять назад. Негативным результатом эксперимента она в деталях поделилась с заинтересованным контингентом одиноких дам. Детали операции потрясли контингент, и на покойное одиночество Петра Яковлевича никто более не покушался. В единственной комнате доминировавшей деталью было «французское» окно, то есть балконная дверь, выходившая на то, что балконом не являлось, а представляло собой как бы огороженный железными перильцами и зацементированный палисадник. За низенькими железными перильцами буйно разрасталась, застя белый свет, бузина-калина и вздымался необыкновенной высоты куст жасмина. Растительность цвела и пахла редко и непродолжительно, в остальное время, служа питомником комаров или, в холода, изображала из себя лохматую вязанку хвороста, поставленную врастопыр.

Лучше Москвы нет ничего на свете!

    Москва...как много в этом звуке. Москва, звенят колокола, бла ...бла...бля. Добродушный с виду паучок держит в цепких лапках тоненькие ниточки протянутые из каждого таёжного тупика. Затрепещет  мушка,  ненужно трясёт паутинку - иди сюда, родная, поделись соками организма, отчитайся о нецелевом превышении. Окультуренный город-полис, пуп посреди пространства. Вокруг толпятся, гуртуются ушанки-телогрейки. Кто пошустрей, заскочит за городской тын,  пограбить,  погулять культурно,  ума поднабраться, а при удаче  и затесаться в ряды. Кто в Москве не бывал, красоты не видал. Пётр Яковлевич в столицах бывал, мёд-пиво пивал, по усам текло и в рот перепадало. Истина проще репы - хочешь толку масштабного, ломись в открытые столичные ворота, слюнявь боярские ручки, падай больно, здорово вставай. 

В Москву! В Москву! В Москву!"

Москва! Какой огромный Странноприимный дом! Всяк на Руси — бездомный. Мы все к тебе придём.

Первые строки стихотворения "Москва! Какой огромный Странноприимный дом!" (1916 г.) поэта Цветаевой Марины Ивановны. 

     Из Выборга, куда таки добрался на перекладных (затесался на границе в микроавтобус среди челночников) Пётр Яковлевич пускают в столицу долгий поезд. И Петя им воспользовался, но сесть пришлось не в городе, а на промежуточной станции, том самом городке откуда и началось его неудавшееся хождение за три моря. И сел он в поезд не один, в сопровождении некоего лица. В городок пришлось заскочить по неотложной нужде. Ассистент понадобился Петру Яковлевичу, кандидатура давно намеченная имелась. Во время оно Петя исполнял роль ассистента у Якова Моисеевича и с процессом знаком был не по наслышке.

    В столице Пётр Яковлевич проявил неожиданные для самого себя способности эффективного кризисного менеджера. Разместив Зосиму в привокзальном хостеле, сам он отправился по месту прописки. Да, да,  не удивляйтесь. От былой роскоши у Пети осталась квартира в московской пятиэтажке, в которой он по прежним паспортным данным официально считался постоянно проживающим и ещё две за МКАДом, оформленные на третьих лиц, хорошо познавших Петра Яковлевича и печальные результаты попыток отжать у него честно нажитое.

   По столице Петя перемещался большей частью на метро. Выйдя из подполья, он мог бесстрашно смотреть в глаза искусственному интеллекту, а метро любил за демократичность, кипение жизни и безудержный кич в дизайне станций.

Вот тут я вас удивлю необычайно. Московский метрополитен имени кого? Гайдара, Чубайса, Сороса? А вот и нет, даже не имени Лазаря Кагановича (назывался так одно время). Госуда́рственное унита́рное предприя́тие го́рода Москвы́ «Моско́вский о́рдена Ле́нина и о́рдена Трудово́го Кра́сного Зна́мени метрополите́н и́мениВ. И. Ле́нина». Съели, гнусные космополиты, пятая колонна.

Лазарь Каганович фигура почтенная, попробуйте написать мемуары толщиной в силикатный кирпич и ничего не сказать, вообще ничего, не только анализа, ни грамма информации за гранью газетных цензурированных публикаций. Уважуха. (Но что-то я развоевался, находясь на одре заключительной болезни моего существования я приобрёл

АННОТАЦИЯ

    Я умираю. Когда душная темнота отступает на время, пишу свой бесконечный роман. Зачем? оцифроваться и в эрзац-виде зацепиться за краешек жизни? Зачем я? Зачем всё? Никому и никогда мои мысли интересны не будут. И ныне, и присно, и во веки веков. Понимаю и пишу. Диалог с самим собой. На случай неожиданного прерывания процесса творчества записал конец романа, перескочив сердцевину. Нужды записывать нет, в моей голове роман давно окончен, но пишу, выплёскиваю наружу. Отвлекает от малоприятного процесса. Простительное кокетство. Сигарета перед расстрелом.

 Тут кроется какая-то великая и страшная загадка. Существуют слова, которые осуждены на то, чтоб не быть услышанными. И вместе с тем,   по-видимому, кому-то или чему-то нужно, чтоб эти слова время от времени произносились во всеуслышание. Древний и таинственный образ: глас вопиющего в пустыне.

                                       Иегуда Лейб Шварцман. «Афины и Иерусалим».

Облом. Это фиаско, братан! 

   Всё учёл Пётр Яковлевич, кроме одного - неумолимого течения времени. Будучи человеком прошлого и обладая компьютерной невинностью младенца такого поворота он предвидеть не мог. Последствия цифровизации и компьютеризации ему пришлось непосредственно ощутить на своей шкуре. Обложились сволочи компьютерами, тыкают в клавиатуру пальцем надо и не надо.

   Не успел Петя со вкусом осушить первую баночку, как из дальнего конца прохода между креслами целеустремилась к нему знакомая фигура в серых форменных болоньях. "Ох, не к добру это жу-жу" - подумал Петя и не ошибся.

- Не нато обманыват. У фас пилет на самолет в Матрит, в Финляндии нато пыть неделю.

   На линии Санкт-Петербург - Хельсинки курсируют два состава Толстой и Чехов, один обслуживают финны, другой россияне.  Выпроваживаемый под локоток  из вагона финского состава Петя не упустил возможности пустить "парфянскую стрелу".

- Туалет у вас не

4 мая посетил с женой Александринский театр, давали "Блестящий дивертисмент" труппы Якобсона. Впечатление двойственное, оркестр отсутствует, хореография мне не близка, много скорченных поз и особенно не понравились массовые поддержки: впятером балерину кантуют как бревно и тд.

Gabriel Charls Dante Rossetti 1828-82.

1848. G.Polidori by D.G.Rossetti
Spouse	Anna Maria Pierce   ​ Children 4, including John William and Frances ​

Gaetano Fedele Polidori (5 August 1763 – 16 December 1853) 

his old friend and housemate, Signor Giovanni Amedeo Deagostini, who likewise had been an Italian teacher, instructing among others the Princess Charlotte, heiress to the British crown. 

   В пристройке к дому находился печатный пресс, где Полидори печатал свои книги, произведения внуков Кристины Россетти и Данте Россетти.

were printed many of Polidori's own works, including his translation of Milton ; in 1841 Maria's blank-verse rendering of a short Italian poem in memory of Gwendalina Talbot, Princess Borghese ; in 1 843 Gabriel's ballad-poem Sir Hugh the Heron ; and in 1 847 Christina's Verses.

  В 1871 (В конце сентября 1872 ?) Уильям Моррис и Россетти совместно арендовали тюдоровский особняк Келмскотт-Мэнор в Оксфордшире. Там Россетти провёл лето в обществе Джейн. Моррис тем временем уехал в Исландию, фольклёр собирать.

     Вечером 3 июня 1872 года Россетти совершил попытку самоубийства, выпив целый флакон лауданума, он впал в кому, которую друзья приняли за глубокий сон. Мэдокс Браун забрал Россетти в Шотландию, в Келмскотт Россетти вернулся только в сентябре.Россетти прожил тут до 1874 года, и покинул дом после того, как продал свою долю в фирме Морриса.

   Kelmscort Manor - каменный дом елизаветинской эпохи со старомодным садом в Oxfordshire в верховьях Темзы Россетти и Моррис сняли на паях весной 1871 года. В отсутствие выехавшего за северными сагами Морриса, Россетти и Джейн много времени проводили вместе. Чтобы оправдать этот интим Россетти написал Джейн на фоне участка поместья, за её спиной извивается река (эскиз мелом 1871 года и вариант маслом) Water Willow. Сегодня Келмскотт Мэнор служит зданием музея.

[показать]

May Morris 1872    

                 May Morris 1871

Православные, Христос Воскресе!

Христиане, Христос Воскрес!

Вся земля: Гроб пуст и ад разрушен!

Мы свободны от всякого зла, навсегда!

Иисус Христос, наш Бог, друг и брат - восстал и теперь с нами навеки!

Где Он прошел - там и нам теперь дорога, страх побежден любовью!

Поздравляю всех!

Более ранняя версия «Приветствия» (1869)

Приветствие Беатриче. 1869 The Salutation of Beatrice Холст, масло. 57,1 × 47 см

«Приветствие Беатриче» (The Salutation of Beatrice) — одна из поздних картин  Данте Габриэля Россетти, создававшаяся в период с 1880 по 1882 год. На полотне изображен символический сюжет из «Новой жизни» Данте Алигьери, где Данте встречает Беатриче, с Джейн Моррис в качестве модели.

 В отличие от одноимённой картины 1859 года Россетти отходит от канонической интерпретации этого сюжета — ранее Беатриче во время этой встречи с Данте сопровождали две дамы, которых нет на картине 1880 года, сам Данте и персонифицированный образ любви изображены в виде мелких фигур на заднем плане, таким образом, всё внимание зрителя сосредоточено на Беатриче. На фоне картины изображены сиенские и флорентийские архитектурные строения, взятые Россетти с фотографий, присланных его другом Чарльзом Фэйрфаксом Мюрреем.

THE GERM

    Все три женщины семьи Россетти сначала преданные последователи евангелистской ветви англиканской церкви, с начала 40-х склоняются к тракторианству. Однако продолжают относиться к евангелизму серьёзно. Мэри, старшая сестра Кристины, в конечном счёте, становится монашенкой.

   Религиозные угрызения совести Кристины напоминают метания Доротеи Брук в романе Жоржа Элиота Middlemarch. Героиня Элиота стремилась отказаться от верховой езды, так она доставляла ей удовольствие, Кристина отказалась от шахмат, так как любила выигрывать. Она наклеивала бумажки на антирелигиозные части любимых литературных произведений, возражала против ню (особенно женского) в живописи и отказывалась даже посмотреть Парсифаль Вагнера из-за того, что там воспевается языческая мифология.

     С подросткового возраста Кристина Россетти страдала от различных заболеваний: её преследовали постоянный кашель, невралгические боли, периодически возникали абсцессы и опухоли.

В 1872 году у Кристины Россетти диагностировали болезнь Грейвса (болезнь щитовидной железы), прогрессируя, заболевание сильно сказалось на внешности поэтессы, сделав фигуру и лицо грузными и отёчными. К 80-м годам повторные приступы болезни Грейвса сделали её инвалидом. Болезнь ограничила её социальную жизнь, но Кристина продолжала писать сонеты и баллады. Она особенно интересовалась апокалиптическими книгами, такими авторами, как Августин и Томас Кемпис. Она восхищалась Георгом Хербертом и Джоном Донном. Среди её поздних работ книги на религиозные темы: A PAGEANT AND OTHER POEMS (1881), и THE FACE OF THE DEEP (1892). Кристину считали возможным кандидатом на звание поэта лауреата, после Альфреда Теннисона, приняв вызов она написала королевскую элегию, однако в 1896 году поэтом-лауреатом стал Альфред Остин. 

Кристина Россетти умерла от рака в 1894 году.

Christina Georgina Rossetti

Россетти, Кристина Джорджина

1830 —  1894

    Кристина Россетти родилась в Лондоне 5 декабря 1830 года на Шарлотт-стрит, 38 (современная Халлам-стрит, 110), в семье итальянского поэта Габриэле Россетти, с 1824 года находившегося в политической эмиграции в Лондоне, и Фрэнсис Полидори и была младшей из четырёх их детей. Довольно зажиточные в то время, Россетти были частью среднего класса.  Франсис Лавиния, мать Кристины, работавшая до замужества гувернанткой, происходила из намного более зажиточной семьи.  Хотя в детстве Кристина была очень живым и проказливым ребёнком она была достойной представительницей замечательной семьи поэтов и  унаследовала многие художественные тенденции у своего отца, рано начала писать стихи.

   Кристина получила домашнее образование — мать и отец  познакомили её с произведениями классической литературы, сказками и современной прозой и поэзией. 

   Song.

When I am dead, my dearest,

          Sing no sad songs for me;

Plant thou no roses at my head,

          Nor shady cypress tree:

Be the green grass above me

          With showers and dewdrops wet;

And if thou wilt, remember,

          And if thou wilt, forget.

I shall not see the shadows,

           I shall not feel the rain;

I shall not hear the nightingale

          Sing on, as if in pain:

And dreaming through the twilight

          That doth not rise nor set,

Haply I may remember,

          And haply may forget.

(Wr. 1848; pub. 1862)

 ПЕСНЯ

Когда умру, мой любимый

Не пой печальных песен мне

И у могилы не сажай ни роз кусты, ни кипарис печальный.

Пусть надо мной трава искрится от росы,

А ты, мой драгоценный,

продолжи земной свой путь

Джон Уильям Полидори