Дед по матери

Её отец Гаэтано Полидори обучался юриспруденции в университете Пизы. Гаэтано был секретарём Витторио Алфиери, драматурга и поэта, считающегося основателем итальянской драматургии. Иммигрировав в Англию Полидори стал преподавателем итальянского языка, переводчиком, писателем, поэтом  и драматургом. В частности ему принадлежат переводы Мильтоновского "Утерянного рая". В своём доме он установил печатный пресс, при посредством которого напечатал первые экземпляры поэм своих внуков Кристины Россетти и Данте Габриэля.  Он воспитывался католиком, но стал свободомыслящим христианином, критически относившимся к папизму. 

  Gaetano Fedele Polidori (5 August 1763 – 16 December 1853) 

his old friend and housemate, Signor Giovanni Amedeo Deagostini, who likewise had been an Italian teacher, instructing among others the Princess Charlotte, heiress to the British crown. 

   В пристройке к дому находился печатный пресс, где Полидори печатал свои книги, произведения внуков Кристины Россетти и Данте Россетти.

were printed many of Polidori's own works, including his translation of Milton ; in 1841 Maria's blank-verse rendering of a short Italian poem in memory of Gwendalina Talbot, Princess Borghese ; in 1 843 Gabriel's ballad-poem Sir Hugh the Heron ; and in 1 847 Christina's Verses.

   Фрэнсис вышла замуж  в 26 лет и родила четырёх детей в последующие четыре года: Мария Франческа 1827, Габриэль Чарльз Данте 1828, Вильям Майкл 1829 и Кристина Джеоржина 1830. Фрэнсис получила прекрасное образование в семье родителей. Из её четырёх братьев наиболее известен Джон Полидори John Polidori, личный врач Байрона и автор Вампира.

   Фрэнсис и Габриэл посвятили себя воспитанию детей. Мальчики учились в пансионе, а воспитанием девочек с энтузиазмом занималась мать. Хотя родным языком для неё был английский, она свободно говорила на французском и итальянском. В семье дети говорили с отцом на итальянском, а с матерью на английском. Все дети рано научились читать, Кристина уже в пять лет свободно читала. Религиозным воспитанием мальчиков занимался отец, а мать воспитывала девочек в духе англиканской церкви, что в дальнейшем многое определило в их жизнях.  И Данте и Майкл относились к религии формально, она не стала определяющей силой в их судьбах, как у сестёр. Во время работы над оксфордским проектом Уильям Моррис (собиравшийся одно время стать священником) и Бёрн-Джонс пытались вовлечь Данте в трактарианизм или Оксфордское движение. Сторонники этого движения выступали против упразднения обрядов в англиканской церкви, за воссоздание средневековых традиций. Но для Россетти и тогда и в дальнейшем религиозные темы служили лишь поводом для реализации художественных идей. 

Культурная атмосфера семьи имела необычайное влияние на творческое развитие детей и они навсегда остались преданы родителям, посвящая им многие свои работы.

   Семья проживала в №38 на (Charlotte Street). А в 1835 году перебралась в №50 на той же улице и жила там до 1851 года. Годовая рента составляла 60 фунтов. 

    Противоречивы сведения о финансовом положении семьи от бедности до доходов среднего класса. Со слов Майкла Россетти Габриэл получал 200-300 фунтов в год. Источник дохода не ясен. Майкл Россетти утверждает, что за преподавание в Королевском колледже практически не платили (очень сомнительно), на издание литературных произведений не было средств. Основной доход составляли пожертвования друзей. Однако семья проживала в доме из десяти комнат на трёх этажах с кухней в подвале и имела  слугу. Фрэнсис приготовлением пищи не занималась, следовательно была ещё и кухарка. Дед Габриеля по материнской линии давал частные уроки итальянского языка, получая гинею за час занятий, что не так мало.

   Фрэнсис не одобряла свободомыслие отца и после его смерти в 1854 году сожгла все копии его 1500 страничного труда Mystery of the Platonic Love of the Middle Ages содержавшего исследования различных течений западного эзотеризма (Эзотеризм (от греч. «внутренний») — совокупность тайных учений, мистических знаний и психодуховных практик, доступных лишь посвященным. Включает магию, алхимию, астрологию, теософию и

Ни звука ко мне не проникнет,

Когда по весне соловей,

Как будто от боли зальётся

Прекрасною песней своей.

И в сумерках вечно прозрачных,

Где нет ни восхода ни тьмы

Буду лежать безмятежно перебирая сны.

Всё мне теперь безразлично

И в моей воле решить

Вспомнить всё без печали

Иль с радостью всё забыть.

    (перевод автора)

  А эти стихотворения мне просто нравятся.

   Winter: My Secret                                        

I TELL my sicret? No indeed, not

ПОЭТИЧЕСКОЕ  ТВОРЧЕСТВО

    Кристина Россетти - одна из наиболее значительных поэтесс, творивших в  Англии 19 века в "Викторианскую эпоху"                             

    С 1842 года Россетти начала записывать и датировать свои стихи, в этих ранних произведениях прослеживается сильное влияние её любимых поэтов. С 1847-го она начала экспериментировать со стихотворными формами — сонетами, гимнами, балладами, черпая сюжеты как из Библии, так и народных сказок. Ранние работы Россетти относят к романтизму, в них часто звучат размышления о смерти и утратах. Помощь и советы по первым публикациям Кристине давал Скотт, Уильям Белл [2].

   Началом публичной  карьеры Россетти-поэтессы стали публикации в литературном журнале прерафаэлитов "Росток" (The Germ) (1850) под псевдонимом Ellen Alleyn и публикации в «Атенее» (1848). [4].

    Самый известный сборник — «Рынок гоблинов и другие стихи» — вышел в 1862 г. и вызвал похвалу критиков. Поэма-сказка Goblin Market (1862), христианская аллегория греха и искупления, переданная в характерных для поэтики прерафаэлитов чувственных, осязаемых образах; была опубликована в The Germ и получила широкий резонанс.

    Другая поэма, The Prince's Progress(1866), о долгом пути Принца к умершей Возлюбленной, также носит аллегорический характер. Основной лейтмотив творчества К. Россетти — неприятие манящего блеска материального мира, утверждение вечных ценностей в постоянном противостоянии чувственного и духовного начал. В отличие от других прерафаэлитов, образная система поэтессы отмечена простотой и отсутствием изощренной декоративности.

ИЗБРАННЫЕ  ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Данте Габриэль Россетти. ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО. ПАРАЛЛЕЛИ.

Gabriel Charls Dante Rossetti 1828-82.

фка

фв

мне сверху видно всё ты так и знай.

(Строчка из песни «Пора в путь-дорогу», композитора Василия  Соловьева-Седова на стихи Соломона Фогельсона).

Ни одна ведьма, приведённая на суд инквизиции, не испытала такой растерянности, затруднения в изложения фактов своей бесовской деятельности, какие глубоко прочувствовала «фифа», очутившись на «ковре» перед руководством. Не занюханной редакторшей, а настоящими боссами канала. Начинающая журналистка в силу избранного ремесла и врождённых качеств натуры излишней трепетностью чувств не страдавшая, отчётливо ощутила себя в пиковом положении той самой «вши на гребешке» во время текущего отчёта о малоуспешной попытке разоблачения шарлатана. Властители дум, тяжеловесы пропагандистских подмостков размещались за низеньким журнальным столиком, сервированном бутылочками воды без газа.

Сама «фифа» переминалась в некотором отдалении на двухдюймовых шпильках. В уголке затаился Николай Иванович, приглашённый больше из опасливой вежливости, как таинственный представитель  неизвестных собравшимся «контор». Из накрашенных гуще обычного губ журналистки изливалась информация, в суть которой безуспешно пытались вникнуть бонзы эфира.

«А разговор напрасно начат. Слова я слушаю твои,Ноничего они не значат.» (музыка народная, слова тоже не знаю чьи).

– Николай Иванович, вы лично присутствовали, Ваши впечатления? Предоставленные видеоматериалы проверены на предмет склеек, редактирования и т.п. Гипноз, постановка?

 – Домовинного знаю давно, репутация у него весьма сомнительная. Наблюдал за ним в различных обстоятельствах. Гипноз, безусловно, имеет место, но, скорее, как подсобное средство. Детали раскрывать права не имею, работали специалисты, эксперты, в том числе профессиональные фокусники высокого класса, психологи, владеющие техникой гипноза. Ни машинерию процесса ни сенсационные результаты во многих случаях объяснить не удалось.

– Госпожа журналистка (имени никто спросить не удосужился), исцелённая вот так прямо встала и пошла на искалеченных ногах? Невозможность выздоровления, тем более мгновенного была формально засвидетельствована медиками. Как такое возможно?

– Не пошла, бросилась к зеркалу, рыдала в голос, в ноги к фокуснику бросалась, не успела я глазом моргнуть, исчезли оба и коляску в номере бросили. У меня договор с Домовинным, он свои обязательства выполнил. Кто по договору платить будет? - От собственной наглости у «фифы» даже дыхание перехватило.

В кабинете грозовой тучей повисло тяжелое молчание.

– В рамках своей компетенции сделал всё возможное, факты зафиксированы, анализ не мой уровень. Контакт с моим руководством- Николай Иванович протянул листочек в направлении журнального столика.

Один из присутствующих руководителей, по виду самый главный, потыкал экран смартфона, сверяясь с бумажкой, приложил гаджет к уху. Прежде чем в ухо полилась информация в эфире довольно долго щёлкали контакты, пищали секретарские коммуникаторы. Главный удержался от того, чтобы вскочить и встать по стойке смирно, как генерал в фильмах про Войну при звонке от «первого», но и в сидячем положении изобразил позу чинопочитания на грани актёрской гениальности.

И тихо мне в преддверия ушей.

Влил прокажающий настой, чье свойство.

ИСКАТЕЛЬ 2

Роман о Петре Яковлевиче.

Жизненная Одиссея Петра Яковлевича. (ЖОПЯ).

         Эта история началась с того момента, когда Петра Яковлевича поразила идея простоты. Нет, очевидно, раньше. Пётр Яковлевич последнее время непрерывно ощущал тягучую нудность в нутре, знакомое и неоднократно с различными последствиями испытанное чувство приближения депрессивной фазы циклотемии или лёгкой формы маниакально-депрессивного психоза. О,  как коротка и быстротечна искристая маниакальная стадия и как длинна и тягостна стадия депрессивная. 

   Обычно он претерпливал накат вселенской печали как данное, не трепыхаясь, но в этот раз отважно решился применить аналитический метод, покопался в ощущениях и удивлённо понял, что завидует страстно, до кусания подушки в ночи, завидует тёзке П.Я.Чаадаеву. Жил же человече, творил, что хотел. Хаял-лаял классических греков как класс и лично Гомера позорил-макал как лоха. Безнравственная, говорил, личность был тот Гомер, хоть и слепой. Да что древние, на современного ему императора плевать хотел. Правда, после случившейся неудачи в карьерном росте придворном предполагалось начать плеваться, но это детали. Да и не плюнул, пренебрёг. И повыше императора авторитеты были. Общественное мнение – тиран всех времён и народов. А ему хоть бы хны. Портрет свой повесил Чаадаев Пётр Яковлевич между парсунами Байрона и Наполеона. Не слабо? Это как сейчас бы между Гитлером и, к примеру, Закаевым. И ничего, народу даже понравилось. Друг Пушкин стих посвятил – К портрету гусара.

(Невозможно работать!!! И двадцати лет роман не пишу, а в телевизоре все морды лица поменялись, кто этого Закаева помнит? Эфемериды какие-то. Поменяю-ка я его на менее потасканного безбородого обманщика Ходорковского (автор)).

Пётр Яковлевич проживал в силикатно-кирпичном двухэтажном одноподъездном доме послеаншлюссной постройки. Ныне, будь он попристойнее, обозвали бы таунхаузом. Но англоязычное слово не шло на язык главным образом потому, что  в единственном подъезде с деревянной лестницей стойко пахло какашками, воняло говном, стоял, короче, запах сточных вод. Как дом построили, так он и встал сразу и навечно. Археологи будущих тысячелетий будут привлечены к курганному холмику специфическим запахом. В говне, как понятии, вещи в себе, вообще- то ничего плохого нет. Если вы, к примеру, декадент, то очень даже в тон. А запор? Каждой какашечке возрадуешься. Если эстет и дэнди – купите орхидею. Название сего цветка произошло от греческого орхис, сиречь яйцо, не куриное. Что классификаторы  разглядели в орхидее такого яйцеобразного? Ныне цветок символ женской сексуальности.

Квартира Петра Яковлевича потрясала непривычного человека нежилым видом и неухоженностью. Нечто среднее между бандитской малиной и явочной квартирой бомбистов-народовольцев. Не то чтобы особенно грязно, но ясно ощущалось, что тут человеческие существа постоянно не обитают. Зачем бомбисту мещанский уют? Сегодня ты нитроглицериновое желе удачно по жестянкам расфасовал, а завтра мимо капнул. И всё, привет жандармскому ротмистру – на руинах найден мизинец с обкусанным ногтем. Непривычные люди в квартиру не ходили. К Петру Яковлевичу вовсе никто не заглядывал. Последнюю отчаянную попытку пристроить его по семейному делу зрелого бальзаковского возраста соседка предприняла лет пять назад. Негативным результатом эксперимента она в деталях поделилась с заинтересованным контингентом одиноких дам. Детали операции потрясли контингент, и на покойное одиночество Петра Яковлевича никто более не покушался. В единственной комнате доминировавшей деталью было «французское» окно, то есть балконная дверь, выходившая на то, что балконом не являлось, а представляло собой как бы огороженный железными перильцами и зацементированный палисадник. За низенькими железными перильцами буйно разрасталась, застя белый свет, бузина-калина и вздымался необыкновенной высоты куст жасмина. Растительность цвела и пахла редко и непродолжительно,

ИСКАТЕЛЬ 2

Роман о Петре Яковлевиче.

Жизненная Одиссея Петра Яковлевича. (ЖОПЯ).

         Эта история началась с того момента, когда Петра Яковлевича поразила идея простоты. Нет, очевидно, раньше. Пётр Яковлевич последнее время непрерывно ощущал тягучую нудность в нутре, знакомое и неоднократно с различными последствиями испытанное чувство приближения депрессивной фазы циклотемии или лёгкой формы маниакально-депрессивного психоза. О,  как коротка и быстротечна искристая маниакальная стадия и как длинна и тягостна стадия депрессивная. 

   Обычно он претерпливал накат вселенской печали как данное, не трепыхаясь, но в этот раз отважно решился применить аналитический метод, покопался в ощущениях и удивлённо понял, что завидует страстно, до кусания подушки в ночи, завидует тёзке П.Я.Чаадаеву. Жил же человече, творил, что хотел. Хаял-лаял классических греков как класс и лично Гомера позорил-макал как лоха. Безнравственная, говорил, личность был тот Гомер, хоть и слепой. Да что древние, на современного ему императора плевать хотел. Правда, после случившейся неудачи в карьерном росте придворном предполагалось начать плеваться, но это детали. Да и не плюнул, пренебрёг. И повыше императора авторитеты были. Общественное мнение – тиран всех времён и народов. А ему хоть бы хны. Портрет свой повесил Чаадаев Пётр Яковлевич между парсунами Байрона и Наполеона. Не слабо? Это как сейчас бы между Гитлером и, к примеру, Закаевым. И ничего, народу даже понравилось. Друг Пушкин стих посвятил – К портрету гусара.

(Невозможно работать!!! И двадцати лет роман не пишу, а в телевизоре все морды лица поменялись, кто этого Закаева помнит? Эфемериды какие-то. Поменяю-ка я его на менее потасканного безбородого обманщика Ходорковского (автор)).

Пётр Яковлевич проживал в силикатно-кирпичном двухэтажном одноподъездном доме послеаншлюссной постройки. Ныне, будь он попристойнее, обозвали бы таунхаузом. Но англоязычное слово не шло на язык главным образом потому, что  в единственном подъезде с деревянной лестницей стойко пахло какашками, воняло говном, стоял, короче, запах сточных вод. Как дом построили, так он и встал сразу и навечно. Археологи будущих тысячелетий будут привлечены к курганному холмику специфическим запахом. В говне, как понятии, вещи в себе, вообще- то ничего плохого нет. Если вы, к примеру, декадент, то очень даже в тон. А запор? Каждой какашечке возрадуешься. Если эстет и дэнди – купите орхидею. Название сего цветка произошло от греческого орхис, сиречь яйцо, не куриное. Что классификаторы  разглядели в орхидее такого яйцеобразного? Ныне цветок символ женской сексуальности.

Квартира Петра Яковлевича потрясала непривычного человека нежилым видом и неухоженностью. Нечто среднее между бандитской малиной и явочной квартирой бомбистов-народовольцев. Не то чтобы особенно грязно, но ясно ощущалось, что тут человеческие существа постоянно не обитают. Зачем бомбисту мещанский уют? Сегодня ты нитроглицериновое желе удачно по жестянкам расфасовал, а завтра мимо капнул. И всё, привет жандармскому ротмистру – на руинах найден мизинец с обкусанным ногтем. Непривычные люди в квартиру не ходили. К Петру Яковлевичу вовсе никто не заглядывал. Последнюю отчаянную попытку пристроить его по семейному делу зрелого бальзаковского возраста соседка предприняла лет пять назад. Негативным результатом эксперимента она в деталях поделилась с заинтересованным контингентом одиноких дам. Детали операции потрясли контингент, и на покойное одиночество Петра Яковлевича никто более не покушался. В единственной комнате доминировавшей деталью было «французское» окно, то есть балконная дверь, выходившая на то, что балконом не являлось, а представляло собой как бы огороженный железными перильцами и зацементированный палисадник. За низенькими железными перильцами буйно разрасталась, застя белый свет, бузина-калина и вздымался необыкновенной высоты куст жасмина. Растительность цвела и пахла редко и непродолжительно, в остальное время, служа питомником комаров или, в холода, изображала из себя лохматую вязанку хвороста, поставленную врастопыр.

Лучше Москвы нет ничего на свете!

    Москва...как много в этом звуке. Москва, звенят колокола, бла ...бла...бля. Добродушный с виду паучок держит в цепких лапках тоненькие ниточки протянутые из каждого таёжного тупика. Затрепещет  мушка,  ненужно трясёт паутинку - иди сюда, родная, поделись соками организма, отчитайся о нецелевом превышении. Окультуренный город-полис, пуп посреди пространства. Вокруг толпятся, гуртуются ушанки-телогрейки. Кто пошустрей, заскочит за городской тын,  пограбить,  погулять культурно,  ума поднабраться, а при удаче  и затесаться в ряды. Кто в Москве не бывал, красоты не видал. Пётр Яковлевич в столицах бывал, мёд-пиво пивал, по усам текло и в рот перепадало. Истина проще репы - хочешь толку масштабного, ломись в открытые столичные ворота, слюнявь боярские ручки, падай больно, здорово вставай. 

В Москву! В Москву! В Москву!"

Москва! Какой огромный Странноприимный дом! Всяк на Руси — бездомный. Мы все к тебе придём.

Первые строки стихотворения "Москва! Какой огромный Странноприимный дом!" (1916 г.) поэта Цветаевой Марины Ивановны. 

     Из Выборга, куда таки добрался на перекладных (затесался на границе в микроавтобус среди челночников) Пётр Яковлевич пускают в столицу долгий поезд. И Петя им воспользовался, но сесть пришлось не в городе, а на промежуточной станции, том самом городке откуда и началось его неудавшееся хождение за три моря. И сел он в поезд не один, в сопровождении некоего лица. В городок пришлось заскочить по неотложной нужде. Ассистент понадобился Петру Яковлевичу, кандидатура давно намеченная имелась. Во время оно Петя исполнял роль ассистента у Якова Моисеевича и с процессом знаком был не по наслышке.

    В столице Пётр Яковлевич проявил неожиданные для самого себя способности эффективного кризисного менеджера. Разместив Зосиму в привокзальном хостеле, сам он отправился по месту прописки. Да, да,  не удивляйтесь. От былой роскоши у Пети осталась квартира в московской пятиэтажке, в которой он по прежним паспортным данным официально считался постоянно проживающим и ещё две за МКАДом, оформленные на третьих лиц, хорошо познавших Петра Яковлевича и печальные результаты попыток отжать у него честно нажитое.

   По столице Петя перемещался большей частью на метро. Выйдя из подполья, он мог бесстрашно смотреть в глаза искусственному интеллекту, а метро любил за демократичность, кипение жизни и безудержный кич в дизайне станций.

Вот тут я вас удивлю необычайно. Московский метрополитен имени кого? Гайдара, Чубайса, Сороса? А вот и нет, даже не имени Лазаря Кагановича (назывался так одно время). Госуда́рственное унита́рное предприя́тие го́рода Москвы́ «Моско́вский о́рдена Ле́нина и о́рдена Трудово́го Кра́сного Зна́мени метрополите́н и́мениВ. И. Ле́нина». Съели, гнусные космополиты, пятая колонна.

Лазарь Каганович фигура почтенная, попробуйте написать мемуары толщиной в силикатный кирпич и ничего не сказать, вообще ничего, не только анализа, ни грамма информации за гранью газетных цензурированных публикаций. Уважуха. (Но что-то я развоевался, находясь на одре заключительной болезни моего существования я приобрёл

АННОТАЦИЯ

    Я умираю. Когда душная темнота отступает на время, пишу свой бесконечный роман. Зачем? оцифроваться и в эрзац-виде зацепиться за краешек жизни? Зачем я? Зачем всё? Никому и никогда мои мысли интересны не будут. И ныне, и присно, и во веки веков. Понимаю и пишу. Диалог с самим собой. На случай неожиданного прерывания процесса творчества записал конец романа, перескочив сердцевину. Нужды записывать нет, в моей голове роман давно окончен, но пишу, выплёскиваю наружу. Отвлекает от малоприятного процесса. Простительное кокетство. Сигарета перед расстрелом.

 Тут кроется какая-то великая и страшная загадка. Существуют слова, которые осуждены на то, чтоб не быть услышанными. И вместе с тем,   по-видимому, кому-то или чему-то нужно, чтоб эти слова время от времени произносились во всеуслышание. Древний и таинственный образ: глас вопиющего в пустыне.

                                       Иегуда Лейб Шварцман. «Афины и Иерусалим».

Облом. Это фиаско, братан! 

   Всё учёл Пётр Яковлевич, кроме одного - неумолимого течения времени. Будучи человеком прошлого и обладая компьютерной невинностью младенца такого поворота он предвидеть не мог. Последствия цифровизации и компьютеризации ему пришлось непосредственно ощутить на своей шкуре. Обложились сволочи компьютерами, тыкают в клавиатуру пальцем надо и не надо.

   Не успел Петя со вкусом осушить первую баночку, как из дальнего конца прохода между креслами целеустремилась к нему знакомая фигура в серых форменных болоньях. "Ох, не к добру это жу-жу" - подумал Петя и не ошибся.

- Не нато обманыват. У фас пилет на самолет в Матрит, в Финляндии нато пыть неделю.

   На линии Санкт-Петербург - Хельсинки курсируют два состава Толстой и Чехов, один обслуживают финны, другой россияне.  Выпроваживаемый под локоток  из вагона финского состава Петя не упустил возможности пустить "парфянскую стрелу".

- Туалет у вас не

4 мая посетил с женой Александринский театр, давали "Блестящий дивертисмент" труппы Якобсона. Впечатление двойственное, оркестр отсутствует, хореография мне не близка, много скорченных поз и особенно не понравились массовые поддержки: впятером балерину кантуют как бревно и тд.

Gabriel Charls Dante Rossetti 1828-82.

1848. G.Polidori by D.G.Rossetti
Spouse	Anna Maria Pierce   ​ Children 4, including John William and Frances ​

Gaetano Fedele Polidori (5 August 1763 – 16 December 1853) 

his old friend and housemate, Signor Giovanni Amedeo Deagostini, who likewise had been an Italian teacher, instructing among others the Princess Charlotte, heiress to the British crown. 

   В пристройке к дому находился печатный пресс, где Полидори печатал свои книги, произведения внуков Кристины Россетти и Данте Россетти.

were printed many of Polidori's own works, including his translation of Milton ; in 1841 Maria's blank-verse rendering of a short Italian poem in memory of Gwendalina Talbot, Princess Borghese ; in 1 843 Gabriel's ballad-poem Sir Hugh the Heron ; and in 1 847 Christina's Verses.

  В 1871 (В конце сентября 1872 ?) Уильям Моррис и Россетти совместно арендовали тюдоровский особняк Келмскотт-Мэнор в Оксфордшире. Там Россетти провёл лето в обществе Джейн. Моррис тем временем уехал в Исландию, фольклёр собирать.

     Вечером 3 июня 1872 года Россетти совершил попытку самоубийства, выпив целый флакон лауданума, он впал в кому, которую друзья приняли за глубокий сон. Мэдокс Браун забрал Россетти в Шотландию, в Келмскотт Россетти вернулся только в сентябре.Россетти прожил тут до 1874 года, и покинул дом после того, как продал свою долю в фирме Морриса.

   Kelmscort Manor - каменный дом елизаветинской эпохи со старомодным садом в Oxfordshire в верховьях Темзы Россетти и Моррис сняли на паях весной 1871 года. В отсутствие выехавшего за северными сагами Морриса, Россетти и Джейн много времени проводили вместе. Чтобы оправдать этот интим Россетти написал Джейн на фоне участка поместья, за её спиной извивается река (эскиз мелом 1871 года и вариант маслом) Water Willow. Сегодня Келмскотт Мэнор служит зданием музея.

[показать]

May Morris 1872    

                 May Morris 1871

Более ранняя версия «Приветствия» (1869)

Приветствие Беатриче. 1869 The Salutation of Beatrice Холст, масло. 57,1 × 47 см

«Приветствие Беатриче» (The Salutation of Beatrice) — одна из поздних картин  Данте Габриэля Россетти, создававшаяся в период с 1880 по 1882 год. На полотне изображен символический сюжет из «Новой жизни» Данте Алигьери, где Данте встречает Беатриче, с Джейн Моррис в качестве модели.

 В отличие от одноимённой картины 1859 года Россетти отходит от канонической интерпретации этого сюжета — ранее Беатриче во время этой встречи с Данте сопровождали две дамы, которых нет на картине 1880 года, сам Данте и персонифицированный образ любви изображены в виде мелких фигур на заднем плане, таким образом, всё внимание зрителя сосредоточено на Беатриче. На фоне картины изображены сиенские и флорентийские архитектурные строения, взятые Россетти с фотографий, присланных его другом Чарльзом Фэйрфаксом Мюрреем.

THE GERM