20

Я лежала в постели и размышляла о том, как в моей тридцатиметровой спальне могла уместиться двухкомнатная квартира моего детства. С кухней и совмещенным санузлом. Я мысленно чертила границы помещений, выкрадывая места для кладовки и гардеробной (не помню, были ли они там?), и у меня получался довольно просторный домик для Барби. Я населила его двумя детьми (у меня был брат), мамой и папой. Вышло здорово, если представить себя ребенком. Потом вообразила себя мамой — не так много уборки, потом папой — и уехала на футбол. На этом моя потребность фантазировать не исчерпалась, и я попыталась представить себя их собакой. В домике для Барби — двухкомнатной квартире с кухней и санузлом — моей спальне. Ничего не получалось. Не получалось представить себя и кошкой. Я подумала, что курение наркотиков плохо действует на воображение.
Я спустилась вниз. Всюду был порядок, в столовой сервирован чай.
— Завтракать будешь? — доброжелательно спросила Алекс. Она сидела на диване, листая «АД».
— Видела филиппинку? — поинтересовалась я.
Алекс кивнула. Видимо, филиппинка оставалась незримой только для меня.
Я позавтракала в полном молчании и отправилась на работу с Алекс за рулем. После вчерашнего недиетического вечера почки не болели, из чего я сделала вывод, что абсолютно здорова. Но на всякий случай порцию таблеток увеличила вдвое.

У меня ничего не получалось.
Моя идея с развозочной кампанией трещала по швам, как женская рубашка на качке-чемпионе.
Склады, с которыми я хотела работать, давно нашли себе других партнеров.
Магазины расторгали договоры со мной.
Я чувствовала себя маленькой девочкой, которая хотела накрасить губы, а вымазала все лицо.
Я качалась на ножках плюшевого кресла, и апатия делала плюшевой меня саму.
Мои мозги уютно свернулись в моей голове и, наверное, задремали.
Все мое тело, от плюшевых мозгов до педикюра, было пронизано тупым безразличием.
Рабочий день давно закончился, я осталась в офисе одна.
Как эксгибиционисты наслаждаются своей наготой, я наслаждалась своей грустью. Это было неправильно, но приятно. Мне казалось, что я сплю с открытыми глазами. Я боялась шевельнуться, потому что знала, что достаточно малейшего движения — и это оцепенение пройдет.
Мне хотелось пережить этот день и верилось, что завтра все образуется.
В дверь постучали. Я все время забывала про Алекс. Она принесла трубку: мне звонил водитель. И включила свет.
У его мамы гиперкриз. Ей надо в больницу. Им не на чем ее отвезти — машина сгорела. Не могу ли я прислать водителя?
Нет, не могу. Это опасно. Она должна оставаться дома.
— Пойми меня, — просила я больного, перепуганного человека, — возможно, за вашей квартирой следят. Мы не можем рисковать. Я пришлю вам доктора. Он будет рядом с ней, пока в этом будет необходимость.
Он молчал. Лучше бы он кричал и посылал матом меня и всех моих Вов и Крыс.
Он молчал. И мне захотелось быть рядом с ним, поддержать его в этой изнуряющей борьбе за принципы и покой. Или, может быть, мне хотелось, чтобы он поддерживал меня?
Я позвонила своему врачу. Он обещал сделать все, что в его силах.
Все это время Алекс находилась в кабинете.
«Бедная девочка, — подумала я. — За два рабочих дня и тебе наркотики, и виляние перед ГАИ, и больная старушка, которую могут убить, и я — часами качаюсь в плюшевом кресле».
— Ты что-нибудь ела? — спросила я.
— Да. Вместе со всеми. — Она махнула в сторону приемной.
— Подожди меня. Скоро поедем.
Я решила отправиться к Веронике. Забраться с ногами в кресло в ее темном, зашторенном кабинете и укрыться от всего мира. Может быть, даже поплакать вместе. Как бонусный зайчик в игровом автомате, перед глазами всплыл Игорь. Конечно, он уже дома.
Лучше поехать к Лене. Сесть перед камином и, глядя на сумасшедшую пляску огня, потягивать красное вино из огромных бокалов. И обсуждать мужиков, какое они все дерьмо. И жизнь тоже. Только это вино и этот огонь имеют смысл.
По ее «алле» я поняла, что она не одна. Конечно, у нее же роман. Как это неудобно, когда в жизни твоей подруги появляется мужчина.
Поехать туда — значит почувствовать себя актером, который вышел на сцену, не прочитав пьесы.
Я повесила трубку, не сказав ни слова. Перспектива зарыться в мягкие подушки Катиного Provazi перед телевизором показалась мне более привлекательной. Ее расчетливый ум быстро разложит мои беды, как уравнение, на составные; перемножит, разделит, вычтет корень и определит процент; получит в итоге число «пи» и убедит меня в том, что все вопросы мы уже решили.
Она собралась на вечеринку «ДОН-Строя» со своим олигархом.
— Он дал мне всего полтора часа на сборы! — возмущалась она, и ее голос дрожал от возбуждения. — Как ты думаешь, чего он от меня хочет?
— Любви, — ответила я. — После того как генералы завоевывают все земли, которые возможно, они возвращаются домой.
Я не стала ей объяснять, что происходит это с ними от распущенности. Чем богаче человек и чем выше его положение, тем более распущенным он позволяет себе быть. Только единицы умудряются найти в себе некий стержень, который помогает им этого избежать. И опираются на него всю жизнь. Обычно это семья. Дом, жена, дети, собака. Компьютер, теща, спортивный канал.
Я почувствовала себя забытой. Как будто дороги всего человечества вели на юг, а моя — на север. Или наоборот. Я не понимала, почему это должно случиться со мной.
— Потому что ты сильная, — объяснил мне Ванечка. Я позвонила ему в Лондон. — У нас ты была бы премьер-министром.
Я часто слышала это в своей жизни. Когда других жалели, мне говорили: ты — сильная. Когда другие пьют белое вино, разбавляя его признаниями в любви, я вынуждена думать о том, что должна спасти своего водителя. И его маму. И вернуть им жизнь.
Пока мои подруги наслаждались любовью, я все время должна была убивать кого-то. Я с залихватскими песнями переходила в разряд серийных убийц.
Телефон Олежека был переведен на автоответчик. Я попросила его срочно связаться со мной.
Домой не хотелось. В ночной тишине комнат принятое решение будет гонять меня из угла в угол и не даст заснуть.
Алекс была рада переменам. Она аккуратно вела машину по вечерней Москве, каждую минуту нажимая на кнопку в радиоприемнике. Как только какая-то песня мне нравилась, она тут же переключала ее на другую. Я молчала, мучительно борясь с раздражением.
«ДОН-Строй» закатил очередную свою вечеринку. Их бюджет на развлечения сравним, наверное, только с бюджетом на закупку стройматериалов.
У меня не было пригласительного, и я попросила Катю встретить меня.
Мы сидели за столом с ее олигархом и какими-то его приятелями, каждый из которых на него или уже работал, или мечтал работать, и то и дело к нам кто-нибудь подходил, чтобы почтительно с ним поздороваться. Девушки с соседних столов с завистью смотрели на нас с Катей, и мы купались в волнах его величия.
— Ты искала меня? — шепнул мне на ухо Олежек, вдруг возникнув у меня за спиной. Он с достоинством пожал руки всем мужчинам за нашим столом и сделал комплимент Катиной прическе.
— Не ожидала тебя здесь увидеть, — честно сказала я, когда мы отошли с ним в глубь зала.
Он неопределенно пожал плечами.
— А я был уверен, что найду тебя здесь.
Теперь пожала плечами я. Пренебрежительно.
— Я хочу убить Вову Крысу, — сказала я.
Наши плечи двигались так же часто, как в национальном еврейском танце под песню «Хава нагила».
В ответ его плечи двинулись равнодушно.
— Ты мне поможешь? — уточнила я.
— Не смогу. — Он уверенно мотнул головой, и я увидела в его глазах искреннее сожаление. — Мне сейчас в таком деле засветиться нельзя.
— Почему?
Его плечи качнулись загадочно.
— Так… А тебе срочно?
— Срочно. — Я кивнула ему как телефонисту, принимающему телеграмму.
— Не могу.

Заявление банка об отторжении собственности на основании договора о залоге уже легло на стол судебного исполнителя. О чем мне прислали уведомление. Попросили расписаться. Видимо, я могла идти собирать вещи.
Мой дом за три с половиной миллиона продавался, чтобы погасить банку задолженность в сто двадцать тысяч. Невероятная глупость.
Надо было позвонить Вадиму и одолжить у него эти деньги.
А чем отдавать?
А если он откажет? Как унизительно пережить подобный отказ!
Я думала о своем директоре Сергее. Букашка, которую вовремя не раздавили, потому что лень было шевельнуть ногой, отложила личинки. И теперь они сожрут весь огород. У меня не было на него зла — только равнодушное презрение.
Такие деньги, конечно, есть у Вероникиного Игоря. Я представила, как приеду к нему и он будет насмешливо на меня смотреть, закинув ноги на стол. Лучше уж продать дом.
Есть еще Катин олигарх. К нему с такими просьбами обращаются, наверное, по нескольку раз в день.
Есть Ванечка, который в силу своего английского менталитета не представляет, как можно одолжить столько денег.
Есть мои бриллианты. Но кому их продать?
Начать одалживать деньги — значит признаться в своей деловой несостоятельности. Предательство Сергея — тоже несостоятельность. Не надо было делать так, чтобы от одного человека зависело решение всех вопросов.
Я ходила из комнаты в комнату, и моя филиппинка ускользала от меня с завидным упорством.
Если бы Серж был жив! Я так устала от необходимости принимать решения. С ним я могла бы быть страусом и засунуть голову в песок. А он бы разбирался с этими закладными.
Если бы Серж был жив, он бы нянчил сейчас своего сына и смотрел на Светлану теплыми, благодарными глазами. А вдруг он и вправду ее любил?
Как только я оделась, филиппинка оказалась у входной двери и с вежливой улыбкой попрощалась со мной. Платье с длинным фартуком от «Мажордома» делало ее похожей на героиню мексиканских сериалов.
Я не предупредила Светлану о своем приезде.
С запоздалым сожалением подумала о том, что надо было купить ребенку игрушку.
Светлана была растрепана, и мне показалось, что она вряд ли сегодня умывалась. Ребенок истошно орал в Машиной кроватке.
— Ты можешь посидеть с Сережей несколько часов? — Она умоляюще посмотрела на меня.
— А что ты хочешь? — Я немного испугалась такой перспективы.
— Он сопливит, с ним нельзя на улицу. — Она готова была расплакаться. Я не понимала, почему она не успокаивает ребенка.
— Тебе что-то нужно купить? — уточнила я.
— Нет. — Из ее глаз хлынули слезы. — Я устала! Я замурована здесь в четырех стенах!
Она затравленно огляделась вокруг.
— Успокой ребенка, — сказала я.
— Не буду! — Светлана перешла на визг: она бросилась на расстеленную кровать и стала колотить по подушкам. — Пусть орет! Мне все равно! Он орет круглые сутки!
Я аккуратно достала Сережу из кроватки. Его тельце в моих руках напоминало мне куклу хорошего качества.
— Ну-ну, малыш, — просюсюкала я, а руки вспоминали, как нужно держать ребенка, — успокойся, все хорошо.
Приговаривая таким образом, я кружилась по комнате.
Ребенок замолчал и доверчиво устроил головку у меня на плече.
— Смотри, как мама расстроилась. Она у нас такая красивая. Собирайся! — это я обратилась к Светлане.
— Куда? — проговорила она сквозь слезы. Одеяло сползло на пол, ее волосы спутались, глаза опухли. Она представляла собой жалкое зрелище.
— Поедем знакомиться к бабушке с дедушкой, — сказала я неожиданно для себя.
Светлана ойкнула и недоверчиво уставилась на меня.
— Давай, давай! — подбодрила я ее. — Только приведи себя в порядок.
На это ушло полчаса.
— Тебе же мама помогала? — спросила я Светлану, когда она устроилась у меня на заднем сиденье с Сережей в переносной люльке.
— Она у моего брата. У нее от крика давление поднимается.
Она то и дело поправляла что-нибудь в люльке ребенка.
«Не волнуйся, — хотела сказать я, — он им понравится». Но промолчала.
Дверь открыла свекровь. Увидела меня, радостно всплеснула руками.
— Как вы? — нежно спросила я.
— Да… — Она махнула рукой. Слеза блеснула на ее лице, но она тут же отвернулась. — А это кто у нас такой хорошенький?
Пока Светлана доставала Сережу из его одежек, я увлекла свекровь на кухню. Там же смотрел телевизор ее муж. Он кинулся мне навстречу.
— Кто к нам приехал!
Я закрыла за собой дверь.
Свекровь непонимающе поглядывала на меня
Мне показалось, что всю свою жизнь я жила ради этой минуты. Сказать им, что у них есть их Сережа, а потом умереть.
— Это ваш внук. Его зовут Сергей. — Не уверена, что у меня получилось улыбнуться.
Отец Сержа попеременно целовал то внука, то Светлану. А мама сидела со мной на диване, держала меня за руку, и счастливые слезы катились по ее лицу.
— О-го-го! — кричал дедушка, поднимая внука к самому потолку.
— Спасибо, — шепнула мне свекровь и погладила меня по голове.
Я все— таки улыбнулась. Им надо было о многом расспросить Светлану. Я сослалась на какие-то дела и уехала.

Лена болтала по телефону. Она открыла мне дверь, не прекращая монолога ни на минуту.
— … у них там шахматы всякие, астролог раз в неделю приходит, косметолог по вторникам, по четвергам они учатся танцевать, а по средам — готовить блюда бразильской кухни. В субботу — литературный вечер, и все читают стихи… потом зарядка…
— Это садик какой-то? — поинтересовалась я, проходя в гостиную.
— Слушай, я тебе перезвоню, но, в общем, ты подумай. Они там чай пьют и сплетничают. Цивилизованный вариант скамейки около подъезда. Купил годовой абонемент — и все. Пока, думай.
— У Кати же роман с олигархом образовался, — объяснила мне Лена на одном дыхании, — а ее мама-то его не очень. Вот я и предложила ей организовать клуб для родителей. Мы все скинемся — и достаточно. Моей маме тоже делать постоянно нечего. Будут собираться там и на нас внимания поменьше обращать.
— Здорово, — одобрила я и подумала, что моя мама тоже туда бы ходила. — А что, у Кати прямо роман?
— Да, она к нему переезжает!
Судя по разбросанным всюду мужским вещам, к Лене тоже кое-кто переехал.
Она поймала мой взгляд.
— Мы думаем пожениться, — торжественно объявила Лена.
— Здорово, — снова сказала я.
Если бы я рассказала, что мой дом продают, Ленка пожалела бы меня. И мне стало бы легче. Может быть, мы даже поплакали бы вместе.
Но это значит, что и Катя узнает об этом. От Кати — Кира. Потом Олеся. Потом вся Рублевка. Я бы шла и думала: «Все смотрят на меня и жалеют — незадачливая бизнесвумен».
Я молча выбирала диск для CD-проигрывателя. Остановилась на Pink.
— Нам придется строить дом! У него же ничего нет, он все жене оставил. Она такая акула! Хорошо хоть, машину не забрала.
— Он уже сделал тебе предложение?
— Нет, но спросил, не против ли я.
— А ты что?
— Сказала, подумаю. Представляешь, он по утрам не завтракает. Вот мне повезло!
Она плавно, по-кошачьи двигалась под музыку.
— Свадьбу сделаем в «Метрополе». Я хочу подарить ему что-нибудь необыкновенное! Не знаешь что?
Я пожала плечами:
— Обычно дарят женихи…
— Ну и что? Я ему тоже подарю, — она упрямо качнула головой, — знаешь, он не хочет, чтобы я брала деньги у своего мужа…
— Здорово.
— Да что ты заладила: здорово, здорово…
Зазвонил телефон.
— Алле, — произнесла Лена капризно. Но тут же сменила интонацию на покровительственную. — Папу? А ты не хочешь со мной поздороваться сначала?
В следующие секунды она уже не была настроена так доброжелательно.
— Нет, пока ты со мной не поздороваешься… Надо же, повесила трубку. Это его дочь. Ей двенадцать, — объяснила Лена.
Снова раздался звонок.
— Алле. Нет, я же тебе сказала, пока ты со мной не поздорова… Снова повесила. У него, наверное, мобильный отключен.
— Ладно тебе, сказала бы, что его нет, — заступилась я, — она же ребенок.
— Ребенок? — возмутилась Лена. — Да я слышала в трубке дыхание ее мамы! Это она ее подговаривает! Я, говорит, не буду с тобой здороваться, дай папу!
Телефон зазвонил снова. Лена буквально закричала:
— Слушаю!
Лицо ее поменялось, глаза наполнились слезами. Она послушно кивала головой, но потом снова начала кричать:
— Не буду я терпеть хамство твоей дочери' Я не кричала на нее, она врет! Я ее очень вежливо попросила! А вот ты орешь на меня! Не смей орать! — Лена швырнула трубку и принялась рыдать. — Надоело! Надоело! За все надо бороться! За уважение к себе и то надо бороться! Ты помнишь, как он не поздоровался со мной в ресторане? — Ее глаза горели, как фары на неосвещенной дороге с кочками. — Если человек однажды так поступил, значит, потом он будет орать на тебя и унижать как угодно!
Я уже открыла было рот, чтобы сказать ей, что мой дом продает банк, как опять зазвонил телефон.
— Возьми, — попросила Лена, — это он. Скажи, что я плачу и с ним разговаривать не хочу.
Звонила Катя. Пригласила к себе на семейный ужин.
Лена долго одевалась, а я красилась перед зеркалом. Не каждый день ужинаешь с олигархами.
Молодящаяся шестидесятилетняя мама Кати встретила нас в джинсах, с огромными буквами из кристаллов Svarovski на попе: RICH.
— Вы видели себя в последнем «Vogue»? — спросила она осуждающе.
В разделе светской хроники Катя с Леной стояли в обнимку на вечеринке Moet Chandon и улыбались прямо в объектив. Подпись под фотографией «Светские львицы».
— А по-моему, неплохо, — довольно произнесла Лена.
— А по-моему, неплохо — это когда пишут твое имя и фамилию. И род занятий, — возмутилась Катина мама.
Но Катя тоже была довольна.
— Посмотри на эту дуру, — она протянула мне журнал с фотографией девушки, к которой недавно ушел муж нашей приятельницы. — На ней платье из позапрошлой коллекции Вивьен Вествуд. У меня тоже такое было.
— Потом его мне отдали, — с нарочитым смирением произнесла Катина мама, — я все донашиваю…
Я покосилась на ее джинсы за шестьсот долларов, и слова сочувствия застряли у меня в горле.
Мы с интересом разглядывали светскую хронику нового «Vogue».
— Рустам с какой-то новой девкой, — прокомментировала Лена, пробегая глазами страницу в поиске знакомых лиц.
— А что это за шуба на Курбатской? — Катя так низко склонилась над фотографией, что хотелось предложить ей лупу.
— Это ей Маруся сшила. Смотрите, Ульянины сиськи сейчас прямо из журнала вывалятся! — Лена развеселилась. — Представляете, рекламная акция: открываешь журнал, а оттуда вываливаются Ульянины сиськи — прямо на колени!
Ужин с Катиным олигархом прошел удачно. Мы попали под обаяние его острого ума и непринужденных манер. Только один раз дружеская атмосфера вечера оказалась под угрозой благодаря Катиной маме.
— Это же твоя девушка? Бывшая? — с напускной простотой спросила она, показывая в телевизор. Героиню очередного российского мыла играла актриса, из-за которой много лет назад не задалась Катина личная жизнь.
— Ну что вы, у меня всегда была только одна девушка — ваша дочь, — широко улыбнулся он.
Я подумала, что с актрисами и прочими звездами олигархам действительно интересней, потому что у них такая же завышенная самооценка, как и у них самих, и чтобы произвести на них впечатление, олигархам приходится постараться немного больше, чем с нами, простыми девушками с Рублево-Успенского шоссе.
Катя смотрела на свою маму и прикидывала, во сколько ей может обойтись клуб для родителей. Действительно, неплохая идея. Только не надо путать его с домом престарелых.
— Ты знаешь, — сказала мне Лена по телефону, когда мы созвонились, чтобы обсудить Катин ужин, — моя мама тоже, когда я подарила ей сережки на день рождения, сказала: «Какая красивая вещь! Но если бы ты мне не сказала, что там бриллианты, я бы их в жизни не разглядела!»
— Ну не случайно же они — наши родители! — выступила я в защиту ненавистницы мелких бриллиантов.
— Да, — вздохнула Лена, — но иногда хочется просто услышать «спасибо».

Кто-то уже дважды звонил и вешал трубку. Я разбиралась в Машиной комнате. Няня заболела, и мне пришлось остаться дома. Я перебирала Машины игрушки, тетрадки, альбомы, сумочки, ластики, блокнотики и книжечки. И половину сразу отправляла в пластиковый пакет для мусора. Дети никогда не расстаются с вещами сами.
А как она расстанется с этим домом?
Я старалась думать про это отвлеченно: не верилось, что я могу лишиться дома, что это будет не мой двор, не мои комнаты, не мой адрес. У меня было такое чувство, как будто кто-то хочет одолжить у меня машину. На один день. Сердце, конечно, щемит от волнения — вдруг поцарапает или бандиты отнимут, — но это всего один день. И потом все будет нормально.
Снова зазвонил телефон и после моего «алле» сразу отключился.
Кто бы это мог быть?
Вдруг Вова Крыса?
Страх — это когда наплевать, как ты выглядишь. Это когда потеют руки. Страх — это когда нужно только одно: поставить ширму между тобой и опасностью. И ты готов сделать эту ширму из чего угодно. И кого угодно. В первую секунду. В эту секунду совершаются предательства. Потом ты с хрустом переламываешь в себе что-то и уже в состоянии адекватно мыслить.
Я не нужна Вове Крысе. Только если он не шизофренический идиот и не маньяк-убийца.
Я позвонила Вадиму.
— Они собираются ловить этого Вову? — спросила я раздраженно. — Я боюсь за семью водителя. Им уже машину сожгли!
— У меня есть один рычаг. Я постараюсь взбодрить их, — пообещал Вадим
— Или они все переедут жить прямо к ним в отделение! — пообещала я.
— Тебе надо развеяться, — сделал вывод друг моего мужа.

Господи! Не забирай у меня мой дом!
Получилось, как будто этот дурацкий банк — Господь Бог.
Господи, дай мне силы пережить все это!
Нет, тоже не годится. Каждый несет тот крест, который может вынести. Лучше бы у меня этих сил не было.
Господи, яви чудо!




21

В магазинах появились летние коллекции. Запахло весной. Все начали худеть и заниматься спортом.
Я сидела в кафе «World Class» в Жуковке и думала, куда пойти. Налево — SPA, направо — тренажерный зал. Я решила начать оздоровительную программу с бассейна.
Там же Олеся начала свою. Она сидела на бортике и размышляла о том, как заставить своего мужа венчаться. Надеясь на то, что, обвенчавшись, он уже точно не уйдет к другой.
— А может, сказать, что меня батюшка в церкви ругает, что мы во грехе живем? — спросила она, когда я проплывала мимо, следя за ритмичностью вдохов и выдохов.
— Скажи, — ответила я, как раз уместив слово в один вдох.
— А может, сказать, что за наши грехи дети будут расплачиваться? Это ведь так и есть? — придумала она, когда я пошла на четвертый круг.
— Неплохо! — У меня получилось не сбиться с ритма. Но я уже начала уставать.
— А может, купить платье тысяч за десять долларов, а потом не выбрасывать же его? Придется венчаться!
— Думаю, что, как только он поймет, что венчается из-за потраченных денег, эта затея потеряет для него всякий смысл. — Я решила отдышаться и продолжить заплыв.
Олеся аккуратно, на руках, опустилась в воду. Повернулась на спину и легла, слегка двигая ногами.
— А Кира ходит в бассейн? — спросила я Олесю.
— Да, — ответила она, шевеля в воде пальцами.
— А что в это время делает ее собака?
— Не знаю. — Олеся непонимающе уставилась на меня.
— Я пошла, — сказала я.
— Хорошо позанималась? — бодро спросила меня Алекс в машине.
— Отлично, — процедила я сквозь зубы.

Катя встретила меня с распростертыми объятиями.
— Боюсь даже говорить, — она счастливо улыбалась, — но у нас та-а-акой роман! И он хочет детей.
— А я хочу есть. Я со спорта.
— Ух ты! — В ее голосе появилось уважение. — Но мне сейчас нельзя. Я активно пытаюсь забеременеть. Я уже купила штук двадцать тестов. Чтобы потом не бегать.
Катина домработница накормила нас картофельной запеканкой. С филиппинкой я научилась ценить простую человеческую еду.
— После секса я по десять минут держу ноги задранными вверх, — рассказывала Катя, — и вообще мы занимаемся этим, только когда доктор разрешает: меня смотрят на ультразвуке и там видно, есть ли вероятность зачатия. Конечно, никакой романтики, — сокрушалась она, — но, я думаю, ему романтики и без меня уже хватило.
Я вдруг начала сомневаться, можно ли мне с моим пиелонефритом ходить в бассейн.
— У тебя нет, случайно, ста двадцати тысяч? — спросила я Катю за десертом.
— В долларах? — уточнила она.
Я кивнула.
— Нет, нету.
— Жалко.
— Мне тоже, честно говоря. Но, я думаю, скоро все изменится.
На десерт был вафельный торт «Причуда».
Одноклассник Олежека погиб в авиакатастрофе. Вместе с ним разбился летчик. Частный самолет рухнул вниз через десять минут после взлета.
«В квартире Шпака — магнитофон, у посла — медальон», — вертелась у меня в голове фраза из фильма «Иван Васильевич меняет профессию». Я ведь раньше не доверяла Олежеку. Я даже бриллианты снимала в машине. Почему я решила, что он должен измениться после того, как перестал быть бедным? Ведь все равно всегда есть деньги, которые тебе не принадлежат. Пока.
Как он сказал? «Я не могу сейчас засветиться в таком деле».
Я набрала его номер. Автоответчик.
— Олег, я хотела выразить тебе соболезнования. Но, конечно, слава богу, что ты не полетел с ним. Пока.
«В квартире Шпака — магнитофон…»
Если бы можно было запереться в своем доме! С книгами и телевизором! И ров с водой пустить вокруг. Только чтоб кто-нибудь к завтраку икру свежую приносил по перекидному мостику. И маракуйю. Впрочем, скоро приносить будет некуда. Банк заберет дом.


***

Кате купили джип Cayenne. А на Восьмое марта она ждала цветы от Van Cliff. В уши и на палец.
Лена рассталась со своим женихом. И одновременно — с надеждой когда-либо выйти замуж. Теперь, когда она хотела охарактеризовать какую-либо девушку, она просто почтительно декларировала, сколько лет та в браке. Например: «Вон идет Оля. Посмотрите на ее юбку. Она уже девять лет замужем. У нее двое детей». Это означало, что юбка хорошая.
Муж Вероники пришел домой в девять утра. В семь утра им надо было выезжать в аэропорт. Они летели в Египет нырять с аквалангами. В полдевятого Вероника велела домработнице разбирать чемоданы, а детей отправила спать.
Олеся никак не могла придумать, как ей заставить мужа венчаться. Последняя идея — лечь в больницу, как будто при смерти, и сказать, что только венчание поможет. Мы отказались обсуждать этот вариант.
Муж Киры ушел к другой. Странно, что она не покрасила Блонди в черный цвет. Они прожили вместе одиннадцать лет. И все одиннадцать лет он терпел Кириных любовников так же покорно, как Кириных собак. Пока не нашел в себе силы влюбиться в другую.
Мы сидели на стеклянной веранде «Марио» и ели макароны с белыми трюфелями (по тридцать долларов грамм), запивая их мартини со льдом в бокалах, похожих на перевернутую пачку балерины.
— Можно кого-нибудь нанять, и ее покалечат, — предложила Кира после четырех мартини.
— Смотрите, Искандер идет! Говорят, он с женой развелся. — Олеся быстро достала пудреницу из сумочки и подкрасила губы.
— Да, а в списке «Harper's Bazaar» десяти самых завидных женихов Москвы его не было, — уверенно сказала Лена.
— Он отдал свою страничку Соркину. «Кто мо-о-ожет сравниться с Матильдой моей…» — пропела Катя.
— Да просто ему это не нужно, — вздохнула я, — он может жениться на любой в этом ресторане и в этом городе. И даже не жениться.
— Ну конечно! — упрямо возразила Кира.
— Конечно! Если тебе утром к подъезду подгонят Bentley с откидным верхом в розовых ленточках — ты устоишь? А он это может запросто. А если устоишь, то назавтра он купит тебе дом в Марбелье. И что?
Кира мечтательно вздохнула. По ее улыбке я поняла, что она согласна.
— И все так, — произнесла я. — Так что ему можно только посочувствовать. Представляете, какая скукотища ему с нами общаться?
— Девочки, давайте проучим эту суку, — вернулась Кира к реальной жизни.
— Как? — спросила Лена.
— Можно ее припугнуть, — предложила Катя.
— Можно в лицо серной кислотой плеснуть, — сказала Олеся.
— Нет, тогда он догадается, что это я, — возразила Кира.
— Ну и пусть догадается. — Вероника заказала всем еще по мартини. — Главное, чтоб она его стороной обходила.
— Девочки, — Лена огляделась вокруг, — давайте больше трех не собираться, а то нас мужчины боятся. Никто даже шампанское не пришлет.
— Надо в Нью-Йорк ехать, — предложила Лена. — Смотрели «Секс в большом городе»?
— Да, это в Нью-Йорке, — вздохнула Кира, — а у нас «Отсутствие секса в большом городе». Пора сериал снимать; все, кто в этом ресторане, будут главные герои.
— Девочки, а помните, пятнадцать лет назад… — Олеся мечтательно закатила глаза.
— Пятнадцать лет назад секс был, — твердо сказала Лена.
— Но не было денег, — заметила Катя.
— А кого можно попросить ей позвонить и припугнуть немного? — Кира заказала себе тирамису. В «Марио» — лучшие тирамису в Москве. И лучшее общество.
— Я сейчас Борисыча попрошу.
Вероника полезла за телефоном, но не смогла его найти в своих карманах. Лена предложила ей свой. Вероника стала переворачивать содержимое Лениной сумки.
— О, — воскликнула она и замерла, — как это волнительно — носить в сумке презервативы. Давно забытое ощущение.
— Ты телефон лучше ищи, — поторопила Кира.
— Алле! Борисыч! Ну что, мой дорогой: или Игорь узнает, что я не поехала на эту встречу, потому что ты напился, или окажи услугу моей подруге.
Она объяснила ему, в чем суть. Попросила его быть ужасающе страшным.
— Ну что ты скажешь, например? — устроила она небольшой тестик.
Вероника сморщилась и отодвинула трубку от уха.
— Какой ты хам, Борисыч. Нет, нет — нормально. И как только дозвонишься туда, сразу набери мне.
Мы заказали еще мартини.
— Я продаю дом, — сказала я.
— Да ладно? — удивилась Вероника.
— Надоело жить на Рублевке. — У меня получилось не совсем так, как я планировала, но я постаралась исправиться и заговорила надменно и лениво. — Эти вечные пробки! И Путин все никак не переедет. К тому же мне дали очень хорошую цену.
— Сколько? — спросила Кира.
— Три с половиной.
— Я бы свой ни за что не продала, — сказала Олеся.
— Я бы тоже, — вздохнула Катя.
— А я отношусь к этому просто как к недвижимости — дали хорошие деньги, продам, куплю другой.
— Но только тоже на Рублевке, — посоветовала Олеся, — потому что ты уже нигде больше жить не сможешь.
Перезвонил Борисыч. Сказал, что она молча выслушала и положила трубку.
— Ну, ничего. Теперь призадумается, как чужих мужей отбивать, — угрожающе произнесла Кира.
— Дура! — сказала Олеся и рассмеялась.
Интересно, будет это так же весело завтра утром?
У Лены зазвонил телефон.
— Это мой, — сказала она, глядя на номер, — может, не брать? Пошел он… Пусть жене звонит.
Она ответила, высокомерно задрав подбородок:
— Алле… Конечно, меня нет дома… Меня срочно вызвали на операцию… Я не говорила тебе, что стала хирургом?
В дверях я столкнулась с Олежеком. Он входил, окруженный охраной, как дядька Черномор со своими богатырями.
— Какой обалденный красавец! — сказала я почему-то зло.
— А кто это? — спросила Катя.
— По-моему, у него есть никельная компания. Или какой-то завод на Урале. Не меньше, это уж точно, — ответила я.
Олежек улыбнулся мне как старой знакомой.
Я мило помахала в ответ рукой.

— Мы продаем дом, — сказала я Маше за ужином.
— Почему? — Она подняла на меня удивленные глаза.
— Так получается.
— Ура! — закричала она и подкинула вверх салфетку.
— Чему ты радуешься? — удивилась теперь уже я.
— Значит, мы уедем отсюда и мне не придется ездить с Никитой каждый день в школу.
— Я не знала, что это для тебя проблема.
Маша помолчала.
— Просто нас так учительница учит. Если случается что-то плохое, то надо постараться найти в этом хорошее. — Маша внимательно посмотрела на меня.
— А с чего ты взяла, что это плохо — продавать дом?
Я положила себе еще салата из свежей капусты и предложила дочери. Она отказалась.
— Потому что у тебя глаза грустные. — Маша была еще слишком мала и не умела одновременно есть и говорить на серьезные темы. Ужин на ее тарелке оставался нетронутым.
— Но ты не волнуйся, — прошептала Маша, — все будет хорошо. Я это еще у Деда Мороза попросила. Не тот настоящий фарфоровый сервиз для Барби, а чтобы все было хорошо. И чтобы все мы были здоровы.
Я ведь ничего не знала про сервиз. Я подарила ей от Деда Мороза новый магнитофон. Мне казалось, что она хочет его.
— Ты ничего мне не говорила. — Я даже представить не могла, что Маша могла попросить у Деда Мороза сервиз, а он бы ей его не подарил.
— Я в «Вини» видела. Но я сразу запретила себе о нем думать. Я знала, о чем попрошу Деда Мороза.
— А хочешь, я подарю его тебе на Восьмое марта?
Глаза Маши заблестели.
— Полный или только для чая? Я сделала вид, что задумалась.
— Ну, скажем — полный!
— Ура! — снова закричала Маша. — Я же говорила, что все будет хорошо! Там еще есть настоящая настольная лампа, — вспомнила она, — вот такусенькая.
— Я уверена, что там еще много чего есть, — улыбнулась я.

Я проводила Машу в школу. Сквозь огромные окна гостиной лучилось солнце. Это был первый день весны.
Есть что-то фатальное в том, что люди с одинаковым энтузиазмом поздравляют друг друга и с первым снегом, и с первым днем весны. Наверное, они радуются тому, что жизнь не стоит на месте. Хотя всем известен итог этого движения.
Я включила рэп через мощные колонки.
Эй, филиппинка, где ты там прячешься?
Я танцевала с солнечными лучами, потом со своим отражением в стеклах, потом со звуками барабанов, потом с голосом вокалиста. Потом я танцевала сама по себе, не нуждаясь в партнере.
Я чувствовала себя абсолютно свободной. Я была одна в огромном пустом доме. Я могла прыгать по диванам. Это я и делала.
Я могла снять майку и остаться topless.
Нет, все-таки где-то… Ерунда! Я сняла майку и, размахивая ею, вообразила себя поп-звездой на сцене.
Thank you very much, дорогая филиппинка, за это абсолютно пьянящее ощущение, когда никто на тебя не смотрит, не вертится у тебя под ногами, не разбрасывает тазики и не пристает с кулинарными рецептами.
Я сделала музыку тише и пошла принимать ванну.
На телефоне — три пропущенных звонка. Все от моего врача.
— Я звоню вам целое утро…
— У меня музыка была громко…
Ей необходима госпитализация. Кризис, конечно, прошел, но ей нужен правильный реабилитационный курс в стационаре. Или он ни за что не ручается.
— Спасибо, — сказала я.
Весной даже решения принимаются легче. Наверное, потому, что светло. А когда светло — не страшно.
Лежа в моей ванне, можно смотреть на деревья. Господи, как я не хочу отсюда уезжать!
Этот Вова не должен ходить по земле. Он не должен смотреть на деревья. Эти деревья — для избранных. Я ненавижу его.
Я ненавижу, если звонит телефон, когда я принимаю ванну. Вероника. Игорь устроил ей огромный скандал. Ему позвонил муж Киры.
— Представляешь, — всхлипывала Вероника, — эта дура Олеся все рассказала своему мужу. Видишь, говорит, какая я хорошая — все терплю. А некоторые бандитов нанимают и серную кислоту собираются в лицо лить.
— А он тут же позвонил мужу Киры, — догадалась я, — мужская солидарность?
— Ну конечно. А тот — моему. Он был в бешенстве. Но я Борисыча не выдам, пригодится еще.
— Вот дура, — согласилась я.
«Алекс, — подумала я. — Алекс может убить Вову. У нее такое волевое лицо. За деньги».
Еще — брат моего водителя. Абсолютно меркантильное существо. Нет, потом начнет меня шантажировать.
У Алекс есть «оса». Я купила. С трех метров пробивает человека насквозь. Можно инсценировать самооборону.
Вымыв голову, я поняла, что никого Алекс убивать не будет.
Какую, оказывается, важную роль играл в моей жизни Олежек. Без него теперь как без рук.
— А вот если, например, я хочу убить человека, то что мне надо делать? — спросила я у Кати, когда она позвонила мне, чтобы обсудить Олесин поступок.
— Тогда тебе надо сходить к психиатру, — сказала Катя. — Это ты из-за Олеси так?
— Нет. Меня раздражает президент Америки. — Что я говорю?
— А… — Катя немного помолчала. — Меня тоже, если честно.
Забеременеть самостоятельно у нее не получалось. Катя решила делать ЭКО — экстракорпоральное оплодотворение.
— Это, конечно, ужасный процесс, — рассказывала она, — через день надо наблюдаться у врача (у меня Торганова — самая лучшая), каждый день делать уколы в живот; кроме того — бесконечные уколы в попу, пока что-то там не случится с желтым телом. Я уже хотела было взять суррогатную маму, — вздохнула Катя, — пусть бы она делала все эти процедуры; знаешь, желающих полно — десять тысяч долларов США всего плюс снимаешь ей где-нибудь квартирку и приставляешь охранника. И привозишь фрукты и книги. И классическую музыку. Удобно, да? Но мой не согласился. Прям ни в какую. Говорит, не хочу, чтобы моему ребенку передавались гены какой-то там неизвестной колхозницы. Хотя уже давно доказано, что через кровь мамы ребенку ничего не передается. Но ему же не объяснить.
Катя вздохнула.
— Ладно тебе. — Я попробовала ее утешить. — Зато будешь ходить с таким животиком. И у тебя там будет маленький. Ты кого хочешь?
— Не знаю. Девочку, наверное. Ее наряжать можно.
— Мальчика тоже хорошо. А твой кого хочет?
— Ему все равно, он просто хочет ребенка. Представляешь, раз он на спермограмму согласился?
— А как это?
— Я так смеялась! Мы приехали туда, там эти женщины, беременные, в очереди, кругом фотографии детишек; я-то ему обещала, что его никто и не заметит, но с ним же охрана, представляешь? Все смотрят, а я ему ключик даю и на дверь показываю: мол, тебе туда. Думала, он убьет меня сейчас. А он ничего, ухмыльнулся и меня за собой потащил. Там комната два на два и журнал Playboy на табуреточке. А потом выходишь оттуда с колбочкой, и опять все смотрят. Никакого интима!
— И что?
— Ждем результатов. Там от подвижности этих сперматозоидов многое зависит.

Я заехала в «Вини». Коллекционный фарфоровый сервиз для Барби стоил ненамного дешевле, чем мой парадный мейсенский.
Потопталась около двухсантиметровых настольных ламп. С настоящим шелковым абажуром и электрическим шнуром с вилкой. Купила тоже.
Содержание Барби обходится дороже, чем содержание ребенка.
В отделе для новорожденных я купила несколько штанишек и костюмчик для Сережи.
Надеюсь, Светлана больше не распускается. А еще говорила: «У меня большие планы». Все они только говорить и могут. Бедный ребенок даже заикался от крика.
Светлана сказала мне, что хочет переехать к родителям Сержа. Попросила помочь перевезти вещи.
Конечно, помогу.
Скоро будет год, как погиб Серж. Соберутся друзья. Мы со Светланой будем сидеть с двух сторон от его родителей. Дальше — будут сидеть наши дети. Я лучше вообще не поеду туда. Или… Соберу всех в ресторане, а Светлану не приглашу.
Моя свекровь была радостно возбуждена. Они готовились к переезду внука.
Я смотрела на их суетливые приготовления и счастливые лица и думала, что все мои тревоги по поводу Светланы — это обычная бабская ревность. И что Сережа должен был появиться на свет хотя бы для того, чтобы снова ожили эти высохшие от слез старики.
— Видишь, какие у нас дела, — сказала мама Сержа, как будто извиняясь.
Я кивнула.
— Да… Ей замуж надо — молодая совсем.
Я удивленно посмотрела на свекровь. Она ответила мне мудрым взглядом семидесятилетней женщины.
— А мы Сереженьку подымем. Внука. — Она не смогла удержать улыбку умиления. — Да, мы тут Машеньке куклу купили на Восьмое марта. Ты уж передай.
Я бы не обиделась на них, даже если бы не купили.
Счастье избавляет людей от обязательств.
— Как только я придумаю, как объяснить Маше все это… про Сережу… я ее сразу же привезу…
Свекровь ласково улыбнулась мне на прощание.
«Наверное, надо позвонить соседу-адвокату, — подумала я. — Кто-то же должен представлять мои интересы в суде с банком».
Я ехала в «Балчуг»: мы ужинали с Ванечкой. Я была рада его увидеть. Наша дружба, подвергшаяся серьезному испытанию под названием «плохой секс», с честью выдержала его.
Он осыпал меня комплиментами. Я загадочно улыбалась.
— Ты бы мог убить человека? — спросила я, ставя на стол огромную тарелку всех подряд салатов со шведского стола.
Странно, что в ресторане мало народу. Огромный выбор блюд и дешево.
— Нет. — Перед ним лежала вареная брокколи, которую он уже несколько минут усердно посыпал приправами, словно удобрениями. Как будто хотел, чтобы она проросла в этой тарелке. Или хотя бы зацвела. — Я слишком хорошо воспитан. А вот ты, мне кажется, на многое способна.
Я с шутливым негодованием подняла одну бровь.
— Ты намекаешь на душевую кабину в мужской раздевалке?
— И это тоже. — Он лукаво улыбнулся. Я бросила в него салфеткой.
Так мы определили свое отношение к происшедшему. Натянутость исчезла.
— У меня завтра день рождения. Я устраиваю небольшой коктейль для друзей. Приедешь?
— Приеду. Спасибо. — Я церемонно наклонила голову.
В дверях показалась Вика. Она увидела меня и подошла с широкой улыбкой, обращенной к Ванечке.
— Ты одна? — спросила я, намекая на ее тренера по плаванию.
— Ну, не то чтобы одна… — пропела она туманно.
Я познакомила ее с Ванечкой. Он умел произвести впечатление. Вика манерно улыбалась, озвучивая общие фразы про Лондон и английских дизайнеров.
Она попрощалась, покинула нас и тут же перезвонила мне по телефону.
— Только не говори ему, что это — я, — попросила Вика. — Слушай, мы тут с девочками номер снимаем, сьюту с раздвижной дверью, хочешь — приходи!
— А что там? — заинтересовалась я.
Вика рассмеялась:
— Не что, а кто! Мальчишки! Лучшие из лучших. Не пожалеешь, все, как один, красавцы! Старше двадцати двух нет. Негров тоже нет, не волнуйся.
Не знаю, почему она решила, что я — расистка.
— Спасибо, конечно, может, и зайду… — неопределенно ответила я и улыбнулась Ванечке: — В гости подружка приглашает. На чай.
— Давай здесь пирожные купим. «Не красна изба углами, а красна пирогами». — Он проговорил это с трудом, видимо только что выучил,
— Слушай, сколько ты поговорок знаешь?
— Целую книжку. Когда я в Москве, я читаю ее на ночь. И учу, что понравилось.
К Вике в номер я не пошла. Хотя, конечно, было интересно, как у них там все происходит.
Я представляла себе кокаиновые трассы на принесенном из ванной зеркале, а может, и просто на журнальном столе и обнаженных загорелых красавцев, почему-то танцующих канкан на кровати. Или, скорее, танец маленьких лебедей.
За рулем машины я почувствовала себя скучной и одинокой занудой.
«К тому же пора делать эпиляцию».
Я решительно нажала на газ. Перед глазами стояли картины вакханалий из какого-то фильма про Римскую империю.
Интересно, сколько Вике лет?
«Наверное, за сорок, — подумала я с уважением, — надо Лене рассказать».

В школе было родительское собрание. Пожилая учительница распределяла между родителями спонсорскую помощь. Мне предложили на выбор — мытье окон или закупку дидактических материалов.
Сначала мне захотелось влезть на подоконник, надеть косынку и взять в руки тряпку. Загорая под весенним солнышком, перемыть все окна в классе. Но, поразмыслив, я подписалась на закупку дидактических материалов. Пошлю Алекс.
— Ну а сейчас я расскажу, как ваши дети занимались первые три четверти.
Учительница взяла в руки журнал. Я вспомнила, что она учит детей находить хорошее даже в самых плохих обстоятельствах, и посмотрела на нее внимательней.
— В общей массе неплохо, — сказала она и захлопнула журнал успеваемости.
«Наверное, Маша имела в виду учительницу физкультуры», — подумала я и твердо решила на следующий год перевести дочь в British School.
Перед собранием я переставила телефон на виброзвонок. И вот он уютно зашевелился у меня в кармане.
Номер был незнакомый.
Учительница диктовала список стихов, которые надо было выучить за каникулы.
— Алле, — ответила я приглушенно. И записала: «Бородино».
Странно, по-моему, раньше мы учили его в четвертом классе.
Я узнала голос своего бывшего директора.
— Не отвлекаю? — спросил Сергей.
— Нет.
Я почему— то еще раз написала: «Бородино».
— Меня попросили позвонить вам с предложением от компании…
— Я слушаю.
Я сказала это слишком громко. Учительница посмотрела на меня поверх очков и отчетливо повторила: «У лукоморья дуб зеленый…»
— Вам удобно по телефону?
Я благодарно улыбнулась учительнице и склонилась над листочком.
— Ну хорошо. — Сергей, как обычно, говорил очень быстро. — Мы готовы купить бренд вашей компании. Мы считаем, что нам выгодней взять успешное и раскрученное имя, чем создавать что-то заново. Мы предлагаем за вашу пахту сто тысяч.
— Триста, — сказала я, стараясь не шевелить губами, потому что учительница смотрела на меня.
«Бородино», — написала я в третий раз, и мамаша, сидевшая за партой рядом со мной, покосилась на меня с подозрением.
— Мне кажется, детали лучше обсудить при вашей встрече с руководством. Я должен был получить ваше принципиальное согласие. — Интересно, почему они поручили звонок Сергею? Он сказал, что знает меня и имеет на меня влияние? Наверняка что-нибудь в этом роде.
Я подняла руку и чуть не выпалила: «Можно выйти?»
В школьных классах я всегда чувствовала себя маленькой девочкой.
Извинившись улыбкой, я закрыла за собой дверь.
Маша играла с подружками в школьном дворе.
Я подхватила ее на руки и стала кружить. Она весело хохотала.
— Маша, — сказала я, отдышавшись, — твой Дед Мороз не наврал. У нас все просто замечательно. Мы ничего не продаем. Мы все только покупаем!
Она скакала на одной ножке, а я улыбалась ей, и солнцу, и жизни. Вот, оказывается, что означает выражение «дышать полной грудью». Хотя в современном мире это должно звучать по-другому: «Она была так счастлива, что даже имплантант № 4 научился дышать».
Весна капала на голову с крыш домов, обновленные витрины магазинов зазывали сменить гардероб.
Я, Катя и Лена, посадив Алекс за руль, отправились за весенне-летней коллекцией.
В магазинах был ажиотаж.
Все ходовые размеры Bluemarin в «Италмоде» разобрали еще в конце февраля. Лена, заискивающе глядя в глаза продавцам, умоляла принести ей что-нибудь из подсобки. Все самое лучшее продавцы оставляли для «своих» клиентов.
Я схватила несколько цветастых сарафанов и поглядывала в сторону джинсов.
Катя мерила курточку от Валентина
Я не шла в примерочную, потому что надеялась, что куртка Кате не подойдет, и тогда мне надо будет успеть взять ее первой.
— По-моему, ничего? — спросила Катя, вертясь перед зеркалом.
— Да, — довольно прохладно ответила я. Зато честно.
— Возьму, — решила Катя.
Свои покупки мы с Леной оформили на Катину дисконтную карту — двадцатипятипроцентную. Спасибо хозяйке «Италмоды». Катя говорила, что если бывают нежные акулы, то это как раз она.
Потом мы поехали в торговый дом «Москва».
Лена мерила уже десятую пару туфель от Chanel, а мы с Катей изучали сумки.
— Мы заколочки новые получили, — предложила продавщица, — и косметику из «Круиз-коллекции». Очень интересная.
Катя примеряла очки с темными стеклами и повернулась ко мне.
— Ничего, — одобрила я. Мне такие обычно не шли.
— Представляешь, у его сперматозоидов подвижность — ноль.
Катя, не снимая очков, ходила между полок с сумками.
— Что это значит? — не поняла я.
— Это значит, что он не может иметь детей. Я ахнула.
Катя приложила палец к губам, и я поняла, что Лена этого не знает.
— Что же делать? — Я взяла с полки черную стеганую сумку скорее для конспирации.
— Если у нас не будет детей, он меня бросит, — горько сказала Катя и сняла очки. — Опять.
— Подойдут к моему Dolce&Gabbana? — Лена вышла в изящных босоножках в горошек на высоком каблуке. «Лагерфельд сошел с ума», — назвала я эту модель про себя.
— Милые. — Катя вежливо улыбнулась.
— Если честно, вон те лучше. — Я показала на черные с длинными ремешками туфли.
— А лечиться можно? — спросила я, когда Лена отошла.
— Можно. Всю жизнь. — Катя вздохнула. — Я возьму вот эту сумку. — Она протянула ее продавщице. Та довольно кивнула.
— И что ты будешь делать?
Я устремилась в другой конец зала, увидев шлепанцы из летней «Круиз-коллекции».
— Рожать, — ответила Катя, когда я вернулась.
— Как?
— Существует донорский банк спермы. Я уже договорилась. Он об этом никогда не узнает.
Я задумчиво кивнула: мол, «никогда».
— Gucci будем смотреть? — весело спросила Лена.
— Все что угодно, только не Gucci, — ответила Катя, и я с ней согласилась.
Потратив двенадцать тысяч на троих, мы заехали пообедать в «Виллу».
Я смотрела на Катю и думала, что должна сказать ей какие-то слова. Но не знала какие. Ей не так просто было принять это решение. Ради семьи. Ради себя. Ради него. Я пыталась поставить себя на его место. Что лучше? Никогда не иметь детей или иметь, никогда не узнав, что ребенок не твой? И что значит «не твой»? Если ты воспитал его и он вырос вместе с тобой? Если готов отдать за него все, что у тебя есть? А значит, все, ради чего жил?
Интересно, могла бы я поступить так, как Катя?…
Чтобы это понять, надо влюбиться в кого-нибудь, у кого не может быть детей. Надеюсь, со мной этого не произойдет. По крайней мере, раньше все было скорее наоборот.
Я рассказала девочкам про Светлану.
— Я познакомила ее с родителями Сержа, — вздохнула я.
— Зачем тебе это надо? — удивилась Лена.
Мы заказали равиоли. Официанты в этом ресторане ходили в одежде от Армани. Это хоть как-то оправдывало цены.
— Для них это просто счастье, они остались одни, и вдруг — внук. — Я развела руками. — Они просто начали жить заново.
— А Светлана как? — спросила Катя.
— Сначала родила, а потом подумала. Но, в сущности, ее жалко.
— Жалко? — передразнила Катя.
— Да она вроде нормальная. К родителям Сержа сейчас переезжает.
Я спорила не с ними. Я спорила сама с собой.
— Нормальная? — возмутилась Лена. — Ты бы на ее месте пришла к жене своего любовника? Ты бы стала просить деньги?
Лена почти кричала
— Ни за что! — ответила за меня Катя. — Она бы пошла офисы мыть, а скорее всего, что-нибудь поушлее придумала.
Я покачала головой.
— Вы еще не знаете, что я ей квартиру покупаю. Первый взнос.
— Зачем? — Лена посмотрела на меня как на ненормальную.
— Сама не знаю.
— Неплохо девочка устроилась. А теперь к родителям Сержа. Там вроде и бассейн в доме, и тренажерный зал? И общество? — насмешливо спросила Катя, отказываясь от десерта.
Я заказала ананас.
— А если она просто влюбилась? И забеременела? А его убили. А они мечтали о ребенке…
«То ей надо было пойти и удавиться», — хотела я продолжить, но промолчала.
Мне нравится «Вилла». Раз официанты там носят Armani, значит, клиентам надо приходить в рваных джинсах. Но никто не приходил. Все хотели перещеголять официантов. Не получалось — они всегда оставались самыми стильными.
Я заехала в Brioni, в «Славянскую», посмотреть подарок Ванечке на день рождения.
Были неплохие пижамы за тысячу двести долларов США. Удивить англичанина русским размахом? Не поймет.
— А есть какой-нибудь брелок? — спросила я, но продавщица не удосужилась ответить. Наверное, подумала, что шучу.
В соседнем магазинчике вместе с журналами продавались матрешки. По-моему, я их дарила ему лет десять назад.
— А у вас нет какого-нибудь нарядного издания русских пословиц и поговорок?
— К сожалению, нет. Многие спрашивают.
Многие? Я подумала: может, самой организовать такое издание? Обидно будет потом узнать, что продавщица сказала это просто из вежливости.

Я съела порцию «унаги» и запила «панаше» — это половинная смесь пива и спрайта. Очень хорошо утоляет жажду.
В «Славянской» — самый модный японский ресторан. Его хозяин (с неприличным прозвищем) открыл такой же в Лондоне. Я попыталась выстроить логическую цепочку между двумя ресторанами, Ванечкой и какой-нибудь японской безделицей, которую я могла бы купить прямо сейчас. Не получилось.
Я решила подарить Ванечке Светлану. Она должна ему понравиться, судя по тому, что понравилась Сержу. То есть, получается, мы с ней одного типа, хотя я ничего общего между нами не находила.
— Ты можешь оставить на кого-нибудь ребенка? — Я позвонила ей, допивая «панаше».
Оказывается, у нее была мама. Ее давление нормализовалось.
— Отлично. Я заеду за тобой через полчаса. Оденься понарядней.
Интересно, почему она меня всегда слушалась? Потому, что я давала ей деньги? Потому, что я была женой Сержа? Или потому, что я — это я? В конце концов, мое право командовать признавала не она одна.
Ванечка арендовал небольшое помещение с огромным балконом и барной стойкой на шестом этаже гостиницы «Балчуг». С балкона открывался потрясающий вид на Москву-реку, и неудивительно, что все гости предпочитали находиться там. Официанты не ленились разносить крепкие коктейли, поэтому никто не боялся замерзнуть.
Фуршетный стол стоял вдоль стены. Рядом со стойкой еще оставалось достаточно места для танцев.
Гости были в основном иностранцы, работающие в Москве. Многие из них пришли с русскими девушками.
Я положила себе на тарелку легкие закуски и пошла на балкон искать именинника.
— Я не могу на улицу, — шепнула Светлана, — грудь простужу, молока не будет.
Ванечка подарку не удивился.
— Это проститутка? — спросил он меня на ухо.
— Нет, приличная женщина, — ответила я.
— Странно, в Москве мне всегда дарили проституток.
— Каковы сами, таковы и сани, — гордо произнесла я. Не зря вчера на ночь книгу штудировала.
— Как-как? — заинтересовался Ванечка. Но я оставила его со Светланой и вышла на свежий воздух.
Я решила тоже когда-нибудь отпраздновать свой день рождения в этом зале. Только еще больше свеч зажечь вокруг. И у стойки поставить скрипача. И черной икры положить побогаче. Пригласить пару звезд с телевидения, пусть прохаживаются среди гостей, а то без них неприлично; VIP-гостей конечно же (охрана — за дверью); моих приятельниц, половина из которых друг с другом не здоровается… Я не стала продолжать. Перечисленного хватило для того, чтобы это место абсолютно потеряло свое очарование.
Ванечка спросил, должен ли он отвозить Светлану домой.
— Только в том случае, если тебе это будет приятно.
Я чмокнула его в щеку и, так и не узнав его решения насчет Светланы, уехала.
Это был очень приятный вечер.
Я поняла, почему Светлана мне подчиняется. Потому что в противном случае я бы с ней не общалась: я бы видела в ней соперницу. И еще я поняла, почему помогаю ей. Потому что доказываю Сержу, что я лучше и выше. Но она этого мне не простит.
Утро выдалось пасмурным. Но, привыкшая к зимней непогоде, я даже не сразу заметила это.
Машина была такая грязная, словно ее специально изгваздали, например, для съемок какого-нибудь триллера «Гонки по бездорожью».
Я решила первым делом заехать на мойку.
Москва, как обычно, работала так, словно хотела заработать все деньги сразу. На всех мойках — очередь. На дорогах — пробки.
Когда я добралась до Светланы, я уже забыла, зачем мне это было надо.
Она переезжала к родителем Сержа. Я обещала помочь.
У нее было две сумки вещей, и у маленького Сережи — пять. Каждая из которых как ее две.
Она слонялась по квартире, подбирая то какой-нибудь крем, то вазочку.
— Тебе это не пригодится, — быстро сказала я, когда она уставилась на огромные настенные часы.
Обстановка в квартире напоминала гостиничный номер, из которого выезжаешь в шесть утра. А спать легла в четыре и вещи собрать не успела.
Ребенок спал в своей кроватке.
Нам надо было дождаться, когда он проснется.
Светлана начала носить вещи в мою машину. Я бесцельно кружила по комнате. Хотелось спать.
— Тебя вчера Ванечка довез до дома? — спросила я, когда она вернулась за очередными сумками.
— Да, — ответила она так, словно меня это не касается.
Я хотела крикнуть ей, что бросила его несколько лет назад. Чтобы не обольщалась. Но не стала.
Мой взгляд упал на альбом для фотографий в открытом шкафу. Я не могла отвести от него глаз. Там наверняка Серж. Сцены из другой, закрытой для меня жизни.
Дверь за Светланой захлопнулась.
Я положила альбом в свою новую сумку и аккуратно застегнула молнию.
Из комнаты Сержа сделали детскую. А Светлану поселили в кабинет.
Уютная, в темных портьерах квартира заполнилась детскими горшками и разноцветными игрушками. Они не вписывались в интерьер, но это никого не смущало, а, наоборот, вызывало умиление.
Я хотела от чего-то предостеречь свекровь, но от чего, не знала. Не пенсию же ей прятать от Светланы.
В машине рука потянулась к сумке.
Но я решила доехать домой и посмотреть альбом там. Хотелось все рассмотреть досконально и без спешки.
Я, как палач своих чувств, собиралась медленно разглядывать каждую деталь, каждую улыбку. Я буду загонять их в свою память, в свое сознание, в свои кошмары. Такая вот страшная пытка.
Я нажала на газ, а на Кутузовском выехала на встречную полосу.
«Я как мазохист», — подумала я. Наверное, вот так же сердце бьется и разрывается от предчувствия боли, когда открываешь дверь, за которой твой муж занимается с кем-то любовью. Но нет на свете женщины, которая в состоянии пройти мимо этой двери.
Фотографий Сержа в альбоме не оказалось. Я была даже разочарована. Там было всего четыре снимка. Мужчина на одном из них мне, правда, показался знакомым, но я не смогла его узнать, даже пристально вглядываясь.
Несколько дней ушло на то, чтобы утрясти все вопросы с переоформлением авторских прав на бренд моей пахты.
Мы сошлись на двухстах пятидесяти тысячах, и, подозреваю, я продешевила. Но я поторопилась согласиться, чтобы они не передумали.
Мне пришлось взять адвоката, который закрыл судебный процесс и выкупил закладные из банка.
Я решила больше никогда не брать деньги в долг под залог.
На помещение офиса у меня был краткосрочный договор аренды, и мне даже не понадобилось расторгать его.
Все сложилось благоприятно, если не считать того, что я не слишком-то разбогатела.
Но я ведь не ради этого продавала пахту. Мне надо было отвлечься. И научиться не думать про Сержа. У меня почти получилось.
Теперь я больше думала о его водителе и о его ребенке.
Я должна спасти одного и позаботиться о другом. А потом заняться своей личной жизнью.
В этом году весна существовала отдельно от меня. Ее цветение ничем не отзывалось в моей душе. Было немного обидно и странно. Я даже думала: вдруг это — старость? Ведь говорят, что она подползает незаметно. Эта мысль меня не пугала. Если это — старость, я готова принять ее, потому что и в старости наверняка можно найти что-нибудь хорошее, как говорит моя дочь.
Например, не надо жевать. — Нет, у всех уже давно вставные челюсти.
Заботятся внуки. — У меня нет внуков.
Не надо краситься. — Я и так не крашусь.
Ничего хорошего в старости нет. Я сняла с вешалки яркое платье из последней коллекции DolceGabbana. «Надо будет его сохранить, — решила я. — Когда стану старенькой и захочу встряхнуться, буду надевать».
Я отправилась на презентацию часов Chopard в Третьяковский проезд.
Мы должны были встретиться с Леной и Олесей. Пригласительный был у них.
Катя забеременела и лежала дома с сильной недостаточностью эстрогенов в крови. Олигарх был рядом. Мама тоже.
Лена с Олесей опаздывали, и я стояла у входа, чувствуя себя очень неуютно.
В летних босоножках, прямо по снегу стремительной походкой мимо прошла моя знакомая Марьяна. В одной руке у нее был пригласительный, другой она придерживала мужчину, лицо которого показалось мне знакомым.
— У тебя что, нет приглашения? — спросила Марьяна.
Ее мужчина откровенно изучал меня. — Есть, — я улыбнулась, — просто покурить вышла.
— Не знала, что ты куришь, — пробормотала Марьяна и прошла через заслон охраны.
Если бы Лена задержалась еще минут на пять, я бы точно закурила.
Официанты разносили тосты и шампанское, в витринах сверкали бриллианты. Я позвонила Марьяне.
— Слушай, а кто это с тобой?
— Да не знаю, только вчера на заправке познакомились. Но, по-моему, у него кроме машины ничего больше нет. А что, понравился?
— Просто лицо знакомое.
Где же я его видела? Наверное, тоже на какой-нибудь заправке.
— Да?! Может, это какой-нибудь известный мачо, а я сейчас его пошлю?
— Смотри, какое колье у Собчачки! — Лена толкнула меня локтем.
Мы стояли у витрины и делали вид, что разглядываем новые часы с изумрудами.
Рядом остановился официант с шампанским.
Сразу со всех сторон потянулись руки за бокалами.
— По-моему, можно ехать, — решила Олеся.
Она рассказала своему мужу, что ей приснилось, будто он поехал на охоту и медведь задрал его насмерть.
Олесин муж был большой любитель поохотиться.
Она рассказала ему про кровавые части тела, которые явственно видела во сне. «Это к очень, очень серьезной болезни», — сказала она ему.
Олесин муж был мнителен ничуть не меньше, чем все остальные мужчины. Ему сразу стало плохо, и он слег, не поехав на работу.
— Я уехала, — рассказывала Олеся, когда мы вышли на улицу, — а вечером вернулась и сказала, что была у известной гадалки. Он к тому времени совсем уже позеленел. И гадалка сказала: чтобы избежать смерти, ему надо венчаться. Он был готов поверить во что угодно. Мы будем венчаться.
— Ты сумасшедшая, — сказала Лена.
— Просто я его люблю. Вам этого не понять, девочки, — обиделась Олеся. — Кстати, на Восьмое марта он подарил мне браслет от Картье. А тебе что-нибудь подарили?
— Нам дарить некому, — грустно ответила Лена за нас двоих, — наших дарильщиков задрал медведь.
— Перепутал с Олеськиным мужем, — не удержалась я.
Мы позвонили Кате.
— Тебе ничего не нужно? — спросила Лена. — А то мы приедем.
— Спасибо, но мы тут вдвоем справляемся. Захотелось немножко побыть беременной.
Чтобы любимый мужчина, крепко сжав зубы, с заботливой улыбкой приносил то яблоко, то попить, то виноградинку, то все уносил обратно.
— Скоро будет тепло, — сказала Лена, — можно будет в Турцию поехать.
— Я не люблю Турцию.
— Ты просто неправильно там отдыхала.
— А как надо? — заинтересовалась Олеся.
— Там надо с аниматорами романиться, — объяснила Лена.
Я вспомнила нашумевшую прошлым летом историю. Несколько девушек поехали в Турцию к аниматорам. Потом одна из них привезла своего в Москву. Сняла ему квартиру. Об этом узнал муж. Она все свалила на подругу. Подруга свалила на другую. Мужья, выгораживая своих жен (все-таки позор какой!) друг перед другом, все перессорились. А девушкам хоть бы что! Но, наверное, в Турцию их больше не пустят.
— Да уж, это к Вике. — Я рассказала про «Балчуг».
— А вы что, не знали? — удивилась Олеся. — Они там каждую среду номер снимают.
Нам надоело стоять на улице. Хотя в нарядных платьях среди сугробов мы выглядели живописно.
— Ну что, гулять будем? — зевнула Лена.
— Может, в «Галерею»? — предложила Олеся.
Краем глаза я увидела направленный на нас объектив и успела улыбнуться. Это был фотограф из Harper's Bazaar. Он записал наши фамилии для светской хроники. Причем Лена назвалась дизайнером.
— Это чтоб Катина мама не возмущалась, — объяснила она.
— Думаете, они напечатают наши фотографии? — мечтательно спросила Олеся. — Дам своему мужу посмотреть, пусть поревнует.
Фотография… Какая-то ассоциация всплыла в моей голове, но я не могла понять… что?
Мы решили сегодня не гулять. В «Галерее» стол не зарезервирован, а больше идти некуда.
У меня в машине валялся «Пляж» Гарленда, и я поехала домой почитать.
Было невероятно уютно забраться в постель с книгой; поставить огромное блюдо с печеньями и разломанным на дольки шоколадом, включить торшер; спуститься вниз за кока-колой, потому что забыла ее на кухне; забраться снова под одеяло и, никуда не торопясь, перевернуть первую страницу.
«Интересно, Марьяна потом видела меня внутри? — подумала я. — А то так и решит, что у меня не было пригласительного».
Не то чтобы меня это очень волновало, но все же…
Где же я видела ее ухажера?
Внезапная догадка вытолкнула меня из кровати и разнесла в клочья покой этого вечера.
Пальцы дрожали так, что с трудом попадали в телефонные кнопки.
— Марьяна? Слушай, а как звали того мужика, который был с тобой в «Шопарде»?
— О!… — засмеялась Марьяна. — Я смотрю, он произвел на тебя впечатление! На самом деле забудь: я уже с ним рассталась — шаромыжник какой-то…
— Как его имя? — Я теряла терпение.
— Владимир, — опешила Марьяна, — фамилию мне неудобно было спросить. Какой-нибудь Петров, наверное. Или Козлов.
Я скидывала с полок одежду, переворачивала сумки, разбилась ваза, но я даже не заметила — я искала альбом Светланы.
Вот он.
Он открылся сам на нужной фотографии. Казалось, что все мое тело — это только глаза. Огромные и испуганные. Они смотрели на улыбающееся лицо розовощекого мужчины. На фотороботе не видно было этого поросячьего цвета лица, поэтому я не сразу узнала его. «Владимир», — сказала Марьяна, и все сразу встало на свои места.
Как сумасшедшая, я вернулась в спальню, перепрыгнула через кровать и схватила телефон.
Ответила свекровь.
— Как ваши дела? — Я слышала свой голос словно со стороны. Не верилось, что в таком возбужденном состоянии я могла произносить слова спокойно.
— У Сережень