ГЛАВА 4

– Я Смотритель, направленный Айфом, гонителем демонов, заставить тебя уйти из этого сосуда. Изыди! Уходи, он не твой! – Демон не показывался, значит, придется выслеживать его.
Какое странное место. Под вращающимся бледно-голубым небом раскинулся сад. В нем росли всевозможные цветы, травы и кустарники, сочные, пышные, буйные, зеленые, расцвеченные всеми оттенками, которые только встречаются в природе. Они расцветали, вяли, умирали и снова расцветали с такой скоростью, что я не успевал следить за происходящими изменениями. Я прошел через клумбы к деревьям. Лес тоже отличался исключительным разнообразием: высокие массивные дубы и ясени, цветущие фруктовые деревья, колючие кустарники, похожие на те, что растут у колодцев в азахстанской пустыне, ели и сосны и еще какие-то хвойные породы вроде тех, что встречаются в горах за Кафарной. Желтые и рыжие листья соседствовали здесь с сочной молодой листвой, и все это изменялось, пока я шел дальше, огненные листья клена опадали на землю рядом с лепестками отцветающей груши.
Довольно долго я не видел ничего, кроме этого нелепого пейзажа. Рядом с тропинкой, по которой я шел, с журчанием тек ручей. Я решил, что он может привести меня к цели, и пошел по берегу, продираясь через густой подлесок, прорубая путь серебряным ножом, который я превратил в топор, и едва не свалился с края утеса. Лес кончался на обрыве, внизу лежала такая же зеленая долина. Пока я ждал, когда начнет действовать заклятие, дающее мне крылья, оборвавшаяся тропа начала извиваться и уходить вниз, спускаясь по крутому склону, словно змея, выползающая из старой кожи. Я подумал, что тропа может быть творением Фионы. Айф способен чувствовать возникающие препятствия и устранять их силой своего разума. Но это рискованное занятие, ведь он не видит Смотрителя и легко может столкнуть его в пропасть, в яму или загнать на вершину дерева. Исанна умела создавать подобные вещи, потому что она чувствовала меня и понимала, в чем я нуждаюсь. О любовь моя…
Меня захлестнула волна горя, внезапная и ненужная. Неподходящее место и время. Я сосредоточился и пошел дальше по тропе в пеструю долину, продолжающую меняться. Деревья здесь были выше дерзийских дворцов… живые изгороди размером с дома… красные цветы с черными сердцевинами источали ароматы, от которых у меня кружилась голова.
– Изыди! – воскликнул я, заметив движение впереди, за излучиной широкой бурной реки. Потом я развернулся на звук шагов за моей спиной. Пот заливал лицо. Где же демон? Я не ощущал его. Что-то закрылось. Что творится с моими чувствами?
Порыв горячего ветра зашатал деревья, встревожив рой насекомых. Где-то вдалеке закричала птица. Какой-то усик прицепился к моей шее, и я рубанул по нему мечом, прижимая крылья плотнее к телу, поскольку лес все густел. Я мог поклясться, что слышу смех.
– Изыди!
– Ты птица или одно из этих ворчливых созданий, что вечно жужжат над ухом? – Голос шел сверху, откуда-то из пространства над парой сияющих черных башмаков. – И ты все время повторяешь это дурацкое слово. Прекрати, пожалуйста.
Я отскочил назад и едва не упал, споткнувшись об огромный корень, лежавший на тропе. Когда минуту назад я проходил по этому месту, его там не было. Я тут же выпрямился, держа меч наготове, уверенный, что мне просто заговаривают зубы.
– Убери его. Я не собираюсь спорить с тобой. – Башмаки спрыгнули с дерева, обрушив дождь золотисто-оранжевых листьев. Вместе с ними явился стройный светловолосый человек средних лет. Он насмешливо улыбался. Его светлая борода была аккуратно расчесана, у него были красивые чистые руки. Он был одет в штаны и рубаху густого фиолетового оттенка, серо-зеленый плащ переливался, словно вода под солнцем. Оружия я не заметил. – Так ты птица или блоха? Но ты точно не тот, кто мне нужен. – Он начертил пальцем круг в воздухе, и деревья расступились, чтобы он смог обойти вокруг меня. Я поворачивался вслед за ним, держа нож, то есть теперь меч наготове. – Прекрати. Как я смогу тебя разглядеть, если ты все время вертишься? – Он уперся руками в бока и засмеялся, и моя душа не сжалась от этого звука, как всегда бывало при звуке демонического смеха.
Беседовать с демоном, не важно, похож ли он на ночной кошмар или на нормального человека, всегда неразумно. Ни к чему хорошему это не приводит. Слова лишь рассеивают внимание. Поэтому я ждал. Демон разглядывал меня, прислонившись к заросшему мхом стволу и жуя пучок травы. Похоже, он никуда не спешил. Я размахивал перед ним мечом, чтобы отвлечь его внимание и приблизиться, и почувствовал себя совершенным болваном, когда он прекратил мои движения, подставив руку под клинок.
– Ой! – Он засунул палец в рот. – Оно кусается. Ты действительно хочешь воткнуть это в меня? – Он посмотрел на свой плоский живот и прижал к нему свободную руку. – Не очень-то приятно. Не могли бы мы обойтись без этого?
– Конечно, мы можем обойтись без этого, но только если ты покинешь этот сосуд. «Спокойно. Не дай вовлечь себя в игру».
– Но он не произносит слова, которые жгут мне уши, хотя его чувства похожи: уходи, убирайся, изыди. – Он поморщился и театрально передернул плечами, произнося последнее слово, не заметить которое не мог ни один из его племени. – Но я не хочу уходить, я многому уже научился, и еще это… – он обвел рукой землю, небо и лес, – этот «сосуд», как ты его называешь, и совсем даже неточно, вынужден я добавить. Он, кажется, не возражает против моего присутствия. Зачем же мне уходить?
– Ты не имеешь права остаться. Только уйти или умереть. Не спорь. «Он старается отвлечь меня».
– Нет. Совершенно неприемлемо. Ты должен дать мне другой выбор.
– Другого нет. Уйти или умереть. – Я все время был начеку, но не успел и глазом моргнуть, как мы оказались в совершенно ином месте. Город… заброшенный, злобный ветер катит по грязным улицам мимо разрушенных домов пустой разбитый горшок. Обглоданные кости валяются на рыночной площади, изодранный флаг трепещет на древке, зажатом в руках скелета. Я весь похолодел, особенно клеймо на лице, когда разглядел на флаге ту же эмблему: сокола и льва. Флаг Александра – лев Империи и сокол Дома Денискаров. – Что это? – Я нарушил свой твердый принцип.
– Подумал, что здесь тебе понравится больше. В том месте ты был таким мрачным. «Уйти или умереть». Не очень-то дружелюбно. Вот куда забросили тебя твои чувства… в королевство одного… Безымянного. – Мое сердце сжалось. – Ничего здесь хорошего нет. Точно знаю, нет.
– Но я здесь не для того, чтобы быть дружелюбным.
– Ну тогда убей меня. Так мы ни к чему не придем. – Он уселся между колесами перевернутой повозки и распахнул фиолетовую рубаху на самой обычной человеческой груди. Потом посмотрел на себя, провел длинными пальцами по коже. – Но если поразмыслить…
Мои внутренности сжались в комок, когда пейзаж снова изменился. На этот раз мы оказались в школе Катрин. В углу висела та же пелена света, которую я видел две недели назад. Тощий демон держал в руке меч, делая им широкие взмахи в манере одного из новых учеников Катрин.
– Прекрасно! Подойди ко мне.
Он выуживал все из моей собственной головы. Я отшатнулся, стараясь поставить дополнительные барьеры вокруг своего сознания. Одновременно я пытался понять, как он это делает. Мне не удалось ни того, ни другого. Очень скверно.
– Что, потерял свою самоуверенность? Я могу драться куда лучше, чем ты думаешь. – И на меня обрушился град ударов, таких быстрых, что я не успевал следить за его движениями. Он задел верхнюю часть моего правого уха, мое левое плечо, правое колено и оставил следы своей пятерни на носке одного башмака. Прежде чем я успел ударить в ответ, он оказался в тридцати шагах от меня в центре комнаты для тренировок. Он сел, положив меч перед собой. – Почему бы нам не поговорить?
– Ты должен уйти из сосуда. Это не твое место. Чем бы ты ни был, ты не принадлежишь ему.
– Сомнения страшная вещь. От них вся твоя душа корчится. Удивлен, что я знаю об этом? Мои сомнения не твои. Удивлен, что у меня они есть? Сомнения – враг… Смотрителя… так ты себя называешь. Мне рассказывали о Смотрителях и Айфах… предупреждали держаться от них подальше… и особенно от тебя. Смотрителя, который изменяет себя. Того, кто не похож на всех, кто был до него Я надеялся, что смогу найти тебя сам. От кучи моих соплеменников тебе не будет пользы.
«Я еще в своем уме. Демон просто играет со мной… или все-таки я уже сражался и был тяжело ранен. Что делать? Уходить? Убить его? Он не уходит, значит, я должен его убить. Но все так странно. Наверное, все мои чувства, которыми я пользовался для поиска демонов, вдруг разом умерли. Ни музыки демонов, ни отвратительного скрежета, ни запаха гнили и нечистот, ни мерзостной образины, которая выглядывает из-под приятной внешности. Вне всякого сомнения, он проникает в мою голову. Сам он не показал ничего, но при этом смел всю мою защиту. Но он демон. У меня нет выбора. Ловец обнаружил его, признаки одержимости налицо. Они используют двадцать шесть способов выявления демона. Да и чем еще он может быть?»
– Размышления. Прекрасно. Рассказать тебе, как я здесь оказался? Если ты уберешь в ножны этот гнусный меч или просто отложишь его в сторону, как это сделал я, мы сможем поговорить. Хочу знать, почему гонитель демонов желает отправить меня назад, порубив на куски мой мозг, когда я только что пришел и не успел еще ничего разрушить.
Есть только один способ удостовериться. Выставлять напоказ собственную душу за Воротами очень опасно.
Защитные барьеры, выстроенные за время долгих тренировок, становятся особенно тонкими, когда бродишь по ландшафтам чужой души. Но мне необходимо было что-то, что вернуло бы мне цель. Якорь. Уверенность. Поэтому я присел на корточки перед тощим существом и заглянул ему в глаза… и всеми фибрами мелидды, которые у меня были, я увидел правду. Светловолосый приятный господин, сидящий передо мной, покачивая головой и удивленно приподнимающий брови, действительно был одним из проявлений рей-кирраха. Но правда состояла в том, что в нем не было зла.
Невероятно! Теперь я точно должен его убить. Любой рей-киррах, который может так смутить Смотрителя, так изменять пейзажи… он так опасен, что я даже не могу вообразить насколько. И второй раз в жизни я столкнулся с невозможностью совершить что-то. А казалось бы, что еще могло быть столь невероятным, как божий знак, который я увидел в Александре?
– Зачем ты здесь? – спросил я, садясь напротив него. – Что ты такое?
Бородатый человек, который вовсе не был человеком, радостно улыбнулся:
– Так гораздо лучше. Те, которых ты отсылаешь обратно, всегда такие тупые. Просто скоты, а не гастеи. Они не могут выздороветь. Не то чтобы они заслуживали того, что ты с ними делаешь… Они по-своему полезны, но я не хотел бы стать одним из них. Хотя и это лучше той железяки, которую ты намерен в меня воткнуть Я, со своей стороны, не хочу отсекать от тебя куски, заставлять тебя молить о пощаде и вообще не хочу ничего подобного. Я всего лишь желаю узнать о вас больше и увидеть другой мир. Мой несколько холодноват, хотя для здоровья это неплохо.
– Просто увидеть?.. – Голова у меня шла кругом. – Что такое гастей?
– Спасибо, что спросил. Да, я пришел на охоту, как обычный гастей, и нашел этого человека, который был просто замучен… выжат, так сказать, его законной мегерой и всеми этими пищащими мелкими созданиями. А все, что он хотел, – оставлять на кусках тряпки, на холстах, как он их называет, цветные пятна. И тут пришел я и дал ему средства – он назвал это мужеством – сделать это. Я здесь просто для развлечения, я не собираюсь заставлять его делать какие-то ужасные вещи, в которых ты меня подозреваешь. У него действительно есть вкус к необычным пейзажам. Мы собирались сотворить одно забавное полотно; правда, я еще не продумал все до конца, но тут кто-то из твоих, а не из моих пронюхал про меня. Мой друг, мой хозяин, мой сосуд очень боится, что ты выгонишь меня, потому что тогда у него больше не будет мужества. Я не совсем понимаю, поскольку ни разу не слышал, чтобы человек мог заменить мужество на женственность или на что-нибудь еще, и я совсем не понимаю, как пол связан с этими цветными пятнами на холстах, но тем не менее… Пока что я не хочу уходить, и уж тем более я не хочу уходить с уничтоженным разумом, если ты понимаешь, о чем я.
У меня не было слов. Я был не только ошеломлен, еще меня разбирал смех. Если это безумие, оно и вполовину не так страшно, как я себе представлял. А если это не оно… Боги ночи, до чего же мы договоримся?
Он изменил окружающий нас пейзаж своим непонятным для меня способом, и мы снова оказались на свежем воздухе. На свежем воздухе в чьей-то несчастной душе. Душе художника. Мы шли рядом через зеленые поля, под цветущими и облетающими деревьями. Повсюду была жизнь, солнце согревало мои озябшие руки, я убрал меч и не ощущал ни малейшей опасности. Как это возможно?
– Это невероятно, – произнес я. – Я видел сотни-сотни тебе подобных, но никогда…
– Ты не можешь судить обо всех нас по каким-то гнусным типам. Ты же не смотрел, ты просто знал. Неужели ты судишь обо всем лесе по искореженным ветром деревьям на его кромке? Или о вкусе фрукта по его кислой кожуре? Кроме того, когда ты отправляешься на охоту с такими штуками, – он кивнул на мой кинжал и зеркало в мешочке, привязанное к ремню, – что ты ожидаешь найти? Конечно, тебя не встретят с распростертыми объятиями.
– Значит, есть и другие, похожие на тебя?
Он прерывисто вздохнул:
– Этого я не скажу. Мои кузены-гастеи довольно грубы, почти все. Но есть множество рудеев, с которыми стоит иметь дело, и еще некоторые другие, они весьма разумны и хотели бы с тобой познакомиться. Тебе стоит посмотреть. Изучить. Мы многое можем показать тебе.
– Если ты думаешь сбить меня с толку, заставить меня заключить сделку…
– Как тот Смотритель, который хотел прыгнуть выше головы? Нет, что ты. – Он сорвал несколько цветков и поднес к носу, втянул в себя их аромат и счастливо вздохнул. – Мы с моими друзьями не имеем ничего общего с Нагиддой. Мы были рады, когда ты… я уверен, что это был ты… победил негодяя. Нет, это… Просто приятное знакомство, что здесь дурного?
Небо побагровело и нависло над нами, как зрелый синяк, грязная тропа под нашими ногами стала вдруг скользкой. Фиона… Ворота. Во имя бога, где Ворота? И демон стоит и смотрит. И все еще владеет жертвой.
– Я должен идти. – Я положил руку на рукоять кинжала. У меня были меч и клятва, они составляли суть моей жизни. О чем я думаю?
Демон усмехнулся мне:
– Так что же? Полагаю, я смогу победить тебя, но не стану этого делать. Я не хочу уходить. Мы не можем притвориться, что ты меня не нашел?
Почва, на которой мы стояли, стала проваливаться. Я поймал ветер крыльями и взлетел, глядя на него сверху вниз. Его волосы растрепались и прилипли к лицу. Цветение и увядание шли своим чередом, но теперь все происходило еще быстрее. Я мог захватить его. Он быстр и умел, но я уже видел его манеру боя, к тому же он слишком много размышляет.
Ну да, так же как и я. Я сделал круг и снова завис над ним.
– У тебя есть имя?
Он засмеялся и поднес ко рту сложенные рупором ладони. Звук разнесся по всей долине.
– Ты не сможешь его выговорить. К тому же оно может стать другим, когда ты увидишь меня в следующий раз. Но я запомню тебя, Смотритель. Мы сможем вместе посмотреть другой мир. У нас будут приключения. Мы найдем общие интересы. Возможно, настанет время, когда это тебе пригодится.
Небо рухнуло на землю, цветущие поля начали таять. Я спешил к Воротам. Один раз я оглянулся и увидел его, стоящего посреди пустоты, где только что было полно цветов. Он закачался и исчез в темноте. Я прошел через Ворота и спрыгнул на каменный пол храма.

К тому времени, как рассеялся неизбежный в таких случаях туман, Фиона исчезла. Она выполнила все полагающиеся обряды: чистку, мытье, молитвы и песни, которые казались ей такими важными. В какой-то миг, когда я протирал и убирал в деревянный футляр неиспользованные нож и зеркало, подумалось, не заболела ли она. Но когда пришла пора приступить к ритуалам, мне самому едва не стало дурно. Я подошел к строке песни, в которой говорится об изменении мира после сражения. Одна фраза, если ты вернулся с победой. Одна фраза, если ты проиграл. Другая фраза, если Смотритель погиб. Еще одна фраза, если он был захвачен, даже если и остался в живых. Но в эту ночь для меня не было слов. Что же я сделал?
Фиона знает, что я не убил демона. Айф чувствует это, так же как чувствует, если демон оставил жертву… или не оставил. Скорее всего, Фиона помчалась докладывать о происшествии Совету Наставников. Невыносимо было думать, что она упоминает мое имя рядом со словом «предательство».
Я оставил футляр с оружием во внутренней комнате, набрал воды в колодце рядом с храмом, умылся. Минутный страх исчез, теперь я с нетерпением ждал утра. Как я хотел бы поговорить об этом с Исанной или чтобы она была сегодня со мной. Ее чувства всегда были верны. Демон, не желающий страданий и страха, а всего лишь искусства, красок, науки и приключений. Рей-киррах с чувством юмора. Я смотрел на него с высоты Смотрителя и не мог ошибиться. Все это невероятно странно. Я должен поступить, как Фиона. Рассказать своим наставникам и всем остальным, но не о предательстве, а о чем-то из ряда вон выходящем. О чем-то, что мы не могли и вообразить.
Я нарушил клятву, но не ощущал вины. Было бы неправильно убить его. Неправильно – изгнать его. Мы знали, что изгнание вредно для создания. Эззарианские наставники всегда говорили, что жажда зла есть природа всех демонов, но, если этой жажды не было, как же я мог убить его? Конечно, могло случиться так, что этот демон просто исключение. Но мы должны изучить его.
И разумеется, пока я размышлял обо всех этих вещах, мечтая поделиться ими с Исанной, мои мысли вновь вернулись к смерти нашего ребенка. Мое сердце перевернулось в груди, я едва сдержался, чтобы не ударить кулаком по каменной колонне храма. Но вместо этого я обнял мраморный столб, прислонился к нему горячим лбом и зарыдал от горя, которое больше не мог выносить. А что если тот демон был таким же, как этот? За тысячу лет нам ни разу не пришла в голову подобная мысль.


ГЛАВА 5

Каждый из пяти уважаемых членов Совета Наставников обладал одним особым талантом, необходимым для борьбы с демонами. Катрин готовила Смотрителей, ей было всего тридцать, невероятно юный возраст для такого занятия. Мейра была представительницей Ткачих, заботившихся о безопасности и спокойствии в нашем обществе. Талар готовила Айфов, Каддок – Ловцов, а Кенехир – Утешителей.
Семидесятилетняя Мейра была мудрой и наблюдательной Ткачихой, лучшей подругой моей покойной матери. Она знала меня с рождения, она руководила испытанием, в ходе которого я был признан валиддаром, рожденным сильным. Она никогда не выказывала явного участия в моей судьбе, но, чтобы я упал в ее глазах, потребовались бы очень веские доказательства. Я верил Мейриному мнению обо мне больше, чем собственному.
Кенехир был круглым бодрым человеком, который когда-то выполнял обязанности Утешителя. Его мелидда была так сильна, что он взглядом мог свалить дерево… но только тогда, когда его никто не отвлекал. Ему постоянно требовался партнер из Ловцов, сильный боец, который оберегал бы его, поскольку он никогда не мог делать больше одной вещи зараз и был таким доверчивым человеком, что не замечал опасности, даже когда она сидела, свесив ноги, на его носу. Кенехир тоже знал меня с детства. Так же как Исанна и Катрин, он убеждал всех, что моя жизнь явилась частью пророчества и во мне нет испорченности, препятствующей моему возвращению домой. Он был одним из самых свободно мыслящих эззарийцев, и он не усомнился бы в правдивости моих слов, даже если бы в моих глазах запылал огонь демонов.
Совсем другое дело – Талар и Каддок. В последний день свободы Эззарии, третий день дерзийской войны, Смотрители, Ловцы и Утешители, те, что были хорошо подготовлены и владели оружием, возглавляли сопротивление. Мы знали, что все напрасно. Мы лишь хотели продержаться подольше, чтобы дать уйти из Эззарии королеве и сильнейшим из валиддаров, позволить им унести ценные книги и манускрипты, а также оружие, которым мы сражались с демонами. Тогда мы попробуем спасти остальных. Мы смогли уберечь королеву, книги и нескольких наставников, но больше нам ничего не удалось. Лишь немногие смогли последовать за королевой и обосноваться в горах к северу от Кафарны. Некоторых, как и меня, захватили в плен. Я видел столько погибших, что с трудом понимал, как кто-нибудь вообще мог уцелеть. Но оказалось, что сотни эззарийцев успели уйти в леса, пока сжималось кольцо дерзийцев.
Спасшиеся остались ни с чем. Сотни лет изоляции и почти тайного существования привели к тому, что у нас не было союзников, которые могли бы нас укрыть. Дерзийцы оккупировали все земли на северных границах и отправляли в леса поисковые отряды. Эззарийцы не смели выйти, поэтому им пришлось жить тем, что они могли собрать или добыть в лесу. У них не было книг, не было магического оружия, почти не было учителей, чтобы передавать знание. Они жили без надежды на возвращение к тем занятиям, которые мы считали святыми. Среди них не осталось ни одного Смотрителя, они понятия не имели, где находится королева и все остальные, если им и удалось спастись. Они начали ссориться друг с другом, нарушая традиции, которым они не могли следовать после всех происшедших несчастий.
Но Талар, Айф средних способностей, сумела взять все в свои руки. Она не признавала таких оправданий, как отчаяние и страдания, если они подрывали дисциплину; она утверждала, что слабость людей приведет к ним демонов. Она рассказывала истории о Вердоне и его долгой борьбе за людей с другими бессмертными богами, мечтающими поработить их. Она говорила, что, если простые смертные тех времен смогли объединиться и устоять перед богами, неужели современные эззарийцы не могут сделать то же самое? Несмотря на царящий в лесах голод, она отказывалась пить любую воду, кроме дождевой, и есть пищу, которая не была выращена, поймана или добыта по обычаю наших предков. Она проводила обряды очищения, она нашла девушек, чьих способностей было достаточно, чтобы выполнять обязанности Ткачих и создавать защитные заклинания для их поселений. Она заставила рожденных служить, учить всех, даже оставшихся валиддаров, их ремеслам: охоте, земледелию. Она не позволяла использовать мелидду в обычных занятиях, заставляя сохранять ее для войны с демонами. Ее упорство заставило других идти за ней, изгнанники снова сплотились. Они вернулись из лесов, переполненные гордостью за то, что соблюдали все законы и традиции, принесенные нам богами.
Те из нас, кто пережил другие ужасы и другое изгнание, восхищались их силой и упорством. Но когда Талар и ее последователи выяснили, что меня приняли обратно после такого падения, они были вне себя от ярости. А когда я заявил, что нашел другие толкования чистоте и испорченности… что, возможно, они связаны со свойствами твоей души, а не с тем, что ты пьешь… в общем, мне нечего было рассчитывать на их снисхождение.
Я знал, что меня позовут прежде, чем Совет ответит что-либо по поводу выдвинутых Фионой обвинений в предательстве, но, когда есть Кенехир и Катрин, стоящие за меня, и еще Мейра, можно быть спокойным. Совет Наставников выносит решение только тогда, когда одного мнения придерживаются четверо или пятеро его членов. Мне не до формальностей, я должен поговорить с Катрин о том, что я увидел, – о демоне, совершенно не похожем на тех, которых мы знали до сих пор.

К восходу луны я собрался с мыслями и направился к дому моего учителя, чтобы рассказать о странном приключении. Катрин жила в доме, построенном ее дедом, когда он был еще совсем молодым и самым сильным Смотрителем в Эззарии. Он поставил дом на вершине холма, но под деревьями, поскольку Ткачиха накладывала защитные заклинания именно на деревья, и ни один эззариец не мог представить себе незащищенного дома. С порога дома Катрин можно было смотреть вниз, на поднимающиеся среди леса крыши с вьющимися над ними дымками, а вечером огоньки домов мерцали в листве, как светящиеся рыбы под темной водой.
– Госпожа Катрин дома? – спросил я ученика, открывшего дверь. Глаза у него слипались от усталости, за его спиной виднелся письменный стол, заваленный книгами, свитками и кипами бумаг.
– Ее вызвали куда-то, – ответил юноша, зевая. – Я точно не знаю куда. Она сказала, что вернется до ночи. Прошу вас, входите.
– Спасибо, Хавел, но я не стану заходить, разве что… а Хоффид дома? – Муж Катрин, ученый, мой добрый друг.
– Его нет дома уже три недели.
– Уж не заболела ли его сестра? – Его хилая, капризная сестрица, жившая в соседней деревне, была единственной причиной, способной вытащить Хоффида из дому, с тех пор как мы вернулись в Эззарию.
– Нет, господин. Госпожа Катрин не говорит, куда он уехал, она не сказала даже госпоже Эннит, и госпожа Эннит не перестает утомлять нас всех расспросами.
Очень странно. Хоффид был самым неподходящим человеком в Эззарии для участия в каких-либо загадочных делах.
– А может быть, он прячется именно от Эннит? Как ты думаешь?
Юноша засмеялся:
– Очень может быть.
Гора книг за его спиной натолкнула меня на мысль. Я вошел, чтобы подождать Катрин, а заодно и просмотреть записи Галадона, касающиеся демонов. Хавела, кажется, смутило то, что я взялся за книги без явного разрешения Катрин, и он углубился в собственные занятия.
Я пролистал три толстые тетради в кожаных переплетах, вмещавшие в себя пятнадцать лет жизни Галадона Смотрителем. Но все записи, сделанные размашистым почерком моего учителя, оказались мне знакомы. Ничего о демонах, которые отличались бы от обычных. На полке лежали еще тетради, ведь Галадон был Смотрителем тридцать лет. Но вместо них я принялся за огромный фолиант, куда Катрин переписывала фрагменты Свитка рей-киррахов и Пророчества. Оригиналы находились у Исанны, они хранились в каменных цилиндрических футлярах, но Катрин делала весьма похожие списки, снабжая их копиями иллюстраций из оригинальных свитков.
Я читал около часа, заставляя себя вникать в тонко начертанные буквы, пытаясь погрузиться в древний язык, прежде чем перевести для себя текст в те слова, которые я помнил с юности. Вдруг мы пропустили какое-то слово или заменили его похожим, но не передающим точного смысла? Но я не обнаружил разницы. Рассказы о демонах, предупреждения о недопустимости испорченности, песни, обряды и еще цветистые слова предсказания о Воине с Двумя Душами – все было таким, каким я его помнил. Я в очередной раз огорчился малому количеству страниц. Всего двадцать, зажатые между прочными обложками. Недостаточно, чтобы определить жизненный путь для целого народа, не говоря уже обо всем мире.
Пока я водил пальцем по строкам старательно воссозданного на одном из полей описания крылатого воина, я вдруг ощутил в спине, у лопаток, знакомое жжение. Да, оно всегда здесь, под моими обычными чувствами. Но почему я чувствую его так ясно сейчас, если я обретаю крылатую форму только за Воротами? В записях никогда не упоминалось о превращении и, разумеется, ничего не объяснялось. Когда я в восемнадцать лет впервые обнаружил крылья, у нас были только изустные легенды о подобном и один-единственный рисунок.
Я сидел в уютной комнате Катрин, погруженный в свою печаль. Я закрыл глаза, замер и сосредоточился на ощущении, потихоньку дыша на него, как замерзающий человек дышит на готовый погаснуть огонь. Горло саднило. Голова кружилась, из глаз потекли слезы. Моя кровь пульсировала от бурлящей в ней мелидцы, но превращения не произошло. Оно не подвластно мне. В моем теле не загорелся огонь. В моем разуме не вспыхнул свет.
Я перестал удерживать дыхание, помотал головой и устыдился собственной жадности. Я только что мечтал извлечь пользу для себя одного из дара, предназначенного для борьбы со злом. Снова перевел взгляд на страницу, но лампа уже догорела, и я не мог сосредоточиться. Юный Хавел лежал щекой на своих записях, я тронул его за плечо, и он соскользнул со стула и свернулся клубком на полосатом коврике у холодного очага. Пришлось накрыть его одеялом, потом, сняв свои башмаки, я забрался с ногами в кресло в дальнем углу комнаты. И так сидел у открытого окна, вдыхая ночную свежесть, напоенную запахами мокрого клевера и мяты.
Я уже почти уснул, когда до моего слуха донесся скрип двери.
– Я уже отчаялся, – сонно пробормотал я, выпрямляясь и стараясь прогнать туман в голове. – Пришел рассказать все учителю, как и должен. Дай мне только собраться с мыслями, чашечка чего-нибудь горячего поможет мне, и я расскажу тебе самую невероятную историю, которую ты когда-либо слышала.
– Сегодня ты мне ничего не расскажешь, Сейонн. – Катрин шагнула в дверной проем. В ее голосе не было тепла или дружелюбия. – У тебя будет время для объяснений. – Вслед за ней в комнату вошла Фиона, за ней еще женщины и трое мужчин Один из них был Каддок, высокий, худой, мрачный, на его лицо спадали длинные седые пряди. Седовласая женщина, полная и добродушная, но при этом одна из самых могущественных волшебниц Эззарии, была Мейра. Еще двое мужчин были храмовыми стражами. Их выбирали из рожденных способными, и они обычно обладали неплохой боевой подготовкой. В Эззарии редко происходило то, что принято называть преступлениями, и стражи занимались самозванцами, пьяницами или драчунами.
При виде их я вскочил с кресла:
– Что это значит? – Каддок выступил вперед:
– Мы имеем сведения о том, что ты нарушил клятву, позволив демону остаться в теле жертвы, и даже не сражался с ним! – Он едва не выплевывал из себя слова. – Что ты скажешь на это?
Я взглянул на Катрин, но ее лицо было непроницаемо. Одно из ее лучших лиц настоящего наставника: ни злости, ни страха, ни сострадания. Только пристальное внимание.
– Все не так просто, как звучит.
– Мы не хотим обманывать тебя, Сейонн, – мягко произнесла Мейра. – Мы просто хотим услышать твой ответ, прежде чем примем решение.
– А эти люди пришли арестовать меня? – Арестовать. У меня не укладывалось в голове, как это возможно. В Эззарии арестовывали раз в десять лет. И Смотрителя… Это невероятно.
– Что ты ответишь? – Голос Каддока был таким же невыразительным, как и его волосы, кожа и плащ. – Ты не убил демона. Ты не изгнал его. Единственное, что остается, – ты проиграл битву или ты не смог вызвать его на бой.
– Катрин…
– Ты не арестован, Сейонн. Но обвинения столь серьезны, что тебе не позволят говорить ни с кем, пока дело не будет разобрано. Ты должен понять это.
– Даже с моим наставником?
– Даже. – Это был Каддок.
– Тогда все равно, что я скажу. – Я уселся в кресло, и они смотрели, как я молча натягиваю ботинки, не обращая на них внимания. – Я буду дома.
Я пошел к двери, не замечая людей. Но когда приблизился к Фионе, я остановился. Она посмотрела на меня так, словно ожидала, что я ударю ее.
– Вспомни хорошенько, что произошло сегодня, Фиона. Подумай, почувствуй. И когда пройдет время, ты расскажешь мне, что за зло ты почуяла, создав Ворота. Расскажешь, какое безумие противостояло твоему заклинанию. Узнай у Ловца то, что он не рассказал нам. Я хочу понять, что случилось, не меньше всех остальных, и я надеюсь, вы будете справедливы в своих суждениях.
Было далеко за полночь, но Исанны не было дома. Она, конечно, слышала о том, что со мной произошло. Наверное, она решила переночевать в другом месте. У нее был выбор, куда пойти: друзья, ее распорядительницы, спальни для гостей в другой части резиденции. Я зажег девять свечей на нашем камне скорби и немного посидел, глядя на него. Я вдыхал сладкий дым и думал о своих родителях и сестре. Надеюсь, они найдут моего сына в загробных лесах, они позаботятся о нем так же, как они заботились обо мне. Потом я задул пламя и улегся в постель, не обращая внимания на двух стражников, сидящих у двери, чтобы никто, даже их королева, не смог поговорить со мной. Я провалился в сон, размышляя, что они сделают с юным Хавелом, который и понятия не имел, что может стать нечистым от разговора с единственным Смотрителем в Эззарии.

Совет собрался через три дня после моего падения, когда Кенехир вернулся из южной части страны. Такие обвинения не могут ждать. Я провел эти дни в обычных тренировках, хотя и без Катрин и ее учеников. Все свободное время я сидел в библиотеке королевы, читая о демонах. Сведений было чрезвычайно мало. И ничего, даже намека, о существовании демонов, которые просто хотят лучше узнать мир.
Дрик пришел сообщить мне о заседании Совета, когда я читал очередной манускрипт, сообщающий мне, что демоны мечтают только о смерти и зле. Молодой человек заметно волновался, он заговорил со мной вполголоса, словно стражники были совсем глухими:
– Что произошло, мастер Сейонн? Разве обычно нужно отчитываться перед Советом? Я совсем не умею говорить перед публикой. Они сказали, что никто не имеет права разговаривать с вами, пока они не разрешат. Я не понимаю… вы же лучший… самый сильный Смотритель, который когда-либо существовал.
Я был тронут его верой в меня, которую не смогло сломить даже приказание Совета:
– Не волнуйся. Ты ведь должен повторять с учителем особые случаи. Иногда Совет тоже хочет о них знать, чтобы все мы могли учиться. Особенно теперь, когда некоторые вещи так сильно отличаются от тех, к которым мы привыкли. Ты всегда должен быть готов изучить что-то новое, быть внимательным, прислушиваться к собственным ощущениям и разуму. Иногда мы забываем делать это. Ты должен делать все, что можешь, именно это я и делал. Когда придет твое время, ты тоже будешь лучшим.
Я хотел бы поговорить о происшедшем с Катрин, но ее положение в Совете не позволяло мне увидеть ее до заседания, даже если бы мне разрешили разговаривать. Катрин умна и талантлива. Она должна найти выход.

Пятеро сидели полукругом в скромной комнатке с высоким потолком, большими окнами и сияющим дубовым полом. Я сидел в кресле с прямой спинкой лицом к Совету. Другой мебели в комнате не было. Ни картин, ни ковров, ни столов, ни стульев. Только солнечный свет. Ножки моего кресла негромко поскрипывали, и звук эхом отдавался в почти пустом помещении. Мы молча сидели, прислушиваясь к жужжанию пчел за окном и отдаленным возгласам, иногда долетавшим из леса.
Талар открыла собрание. Ее седые волосы были собраны в узел на макушке, гладкая бронзовая кожа туго обтягивала скулы; подбородок, хотя и красиво очерченный, упрямо выступал вперед.
– Сейонн, Смотритель Эззарии, ты призван на Совет ответить на несколько самых серьезных обвинений…
Ей понадобилось время, чтобы перечислить их все. Первым, разумеется, было то, что я позволил демону остаться в теле жертвы, не вызвав его на битву. Следующим было убийство одержимого работорговца. Потом последовал список Фионы с моим пренебрежением обрядами, подозрительными уроками и прочими прегрешениями. Больше всего меня удивила включенная в список проигранная битва.
На этом месте Катрин, нахмурясь, прервала Талар:
– Кажется, мы договорились, что это событие не будет упоминаться. Проигранное сражение не считается преступлением. Наоборот, если Смотритель понимает, что шансов нет, он обязан отступить. Он должен ставить свою безопасность и безопасность своего Айфа превыше собственной гордости.
Кенехир согласно закивал, на его морщинистом лице отражалось беспокойство. Вмешалась Мейра:
– Мы это знаем, Катрин, и, разумеется, не станем рассматривать неудачу как признак предательства. Но мне кажется полезным узнать все, что происходило в эти дни. Полный обзор событий позволит нам точнее судить. И никто из нас не станет обвинять Смотрителя за поражение. – Последняя фраза была обращена к Талар, которая сухо кивнула и сделала на листе какую-то пометку.
После этих слов я настроился на долгое разбирательство. Не было ни малейшей надежды на быстрое перечисление, быстрое принятие решения и указание мне строже соблюдать ритуалы, следовать которым требовала традиция. А я-то надеялся провести вечер в беседе с Кенехиром. Старик долгие годы работал с нашими лучшими учеными и знал об одержимости больше других.
Вместо этого мне придется убить день на объяснения, почему я не считаю подметание пола после битвы таким уж необходимым и почему если я признаю, что одно прочтение завершающей песни обладает успокаивающим и исцеляющим действием, то не читаю ее трижды? И мне придется вести себя как можно лучше и уж ни в коем случае не настаивать на том, что на оценку моих действий Фионой влияла прежде всего ее неприязнь ко мне. Хотя ее записи были точны, она объясняла мои поступки самыми худшими побуждениями.
Действительно, было уже далеко за полдень, когда мы наконец подошли к главному вопросу. В полдень нам принесли еду и вино. Я ел, стоя у окна Несколько раз я ловил на себе взгляд Катрин. Конечно, она не имела права подойти ко мне и поговорить, но я надеялся хотя бы на взгляд или ободряющий жест. Но ее лицо оставалось непроницаемым, к еде она и не прикоснулась. Меня охватило сильное беспокойство.
После пятнадцатиминутного перерыва мы вернулись к разбирательству. Члены Совета заерзали на стульях, когда Талар объявила о самом важном:
– Смотритель, расскажи нам о последней битве.
Я забыл о своем беспокойстве и постарался направить все свои способности на повествование. Я постарался вспомнить каждую деталь, каждое слово, каждое ощущение, каждый запах, цвет и вкус, я старался изложить все так, чтобы пятеро сидящих передо мной могли пережить события сами. Я хотел заставить их слышать и видеть, как слышал и видел я сам. С каждым мигом я все больше убеждался, что этот мой опыт так же значителен, как и мое сражение с Повелителем Демонов, мы не можем им пренебречь.
– Не было зла! – Каддок сухо засмеялся. – Ты считаешь, что способен судить о таких вещах. Интересно, что ты пришел к этому выводу после того, как это существо показало тебе, на что способно в бою.
– Я не стыжусь проигрывать битвы, – ответил я. – Знайте об этом, если уж вы включили в список моих прегрешений и это. Я решил, что если рей-киррах не несет с собой зла, то мы не имеем права уничтожать его. Попробуйте поискать другие доказательства моей трусости.
– О трусости речь не идет, – ответила Талар. – В этом тебя никто не обвиняет.
Мейра подалась вперед, ее длинная седая коса змеей сползла по широкому красному платью.
– Из того, что ты рассказал, следует, что демон ждал именно тебя Он знал, что с тобой за Воротами происходит превращение. Он сказал, что хочет познакомиться с тобой и что он запомнит тебя. Разве это не вызывает беспокойства?
– Демоны всегда говорят подобные вещи… – Произнося эти слова, я снова услышал его голос. «…Когда мы встретимся в следующий раз…»
– Это была не угроза. В его голосе не было злости, Мейра. Любопытство, да. Узнавание, да. Он знал меня как Смотрителя. Ведь так много демонов было отправлено обратно за такой короткий срок, а других Смотрителей просто нет. Полагаю, здесь нет никакой тайны.
– Он знал, что это ты уничтожил Повелителя Демонов?
– Да, это он точно знал. Он знал, что я не Рис, мой друг детства, продавший душу Повелителю Демонов. Еще он выразил радость по поводу того, что я убил… как он его назвал? Нагидда.
– Кто это?
– Так он назвал Повелителя Демонов – Нагидда. – Только теперь, когда я произнес это слово вслух перед Советом, я вдруг понял, что оно означает. Предтеча. Почему он назвал его так… и почему меня так тревожит звук этого слова?
– Почему ты не испугался, Сейонн? Объясни мне. – Наша добрая Ткачиха искренне хотела понять. – Этот демон сказал, что он знает тебя и надеется снова встретиться с тобой. Хочет найти «общие интересы». Разве не этого мы старались избегать не одну сотню лет? Объясни мне, почему тебя это не тревожит.
Но Каддок не дал мне ничего объяснить, хотя я мог бы.
– Разве может существовать более убедительное доказательство испорченности? – перебил он. – Неужели мы будем ждать, пока из-за него на наши головы обрушится проклятие, неужели не заметим угрозы? Даже если он просто заблуждается…
Мейра что-то раздраженно сказала Кенехиру, пока Каддок изливал свою желчь.
Они не слушали меня. Я откинулся на спинку кресла и закрыл рот ладонью. Что толку говорить с ними?
– Сколько битв ты провел в этом месяце, Сейонн? – Катрин задала свой первый за этот день вопрос. Остальные разом замолкли.
– Понятия не имею, – сразу ответил я. – Наверное, двадцать пять.
– А в прошлом месяце?
– Не знаю. Десять. Пятнадцать.
– На самом деле двадцать три. И еще двадцать до того. За год больше двухсот пятидесяти сражений. Неслыханное число для любого Смотрителя. Обычно проводили не больше пяти в месяц, и это считалось немало. – Она слегка подалась вперед на своем стуле. – А сколько битв ты проиграл?
– Одну. Только одну. – Я не понимал, к чему она клонит. Все в Совете это знали. Из-за постоянно идущей войны и нехватки Смотрителей другого выбора не было. Я не хотел, чтобы она заостряла на этом внимание, заставив их считать, что мне сложно сражаться.
– А в скольких случаях ты потерял жертву, то есть жертва погибла?
– Только раз.
– А сколько раз, в этой или любой другой битве, ты встречал демона, с которым не мог бороться?
– Только в последней, но…
– Скажи нам, Сейонн, мой дорогой друг, что произошло с твоей женой три недели назад?
– Катрин… – «Что она делает?»
– Ты поклялся отвечать правдиво и полно на все вопросы, делать все, что мы потребуем от тебя, чтобы разобраться в происшедшем Я спрашиваю, и ты должен ответить, что произошло в твоем доме недавно.
Она знала, что я отвечу и что я не могу ответить. Ребенок родился демоном. Закон и традиция требовали, чтобы даже память о нем была погребена, чтобы сожаления о его оскверненной чистоте не тревожили нас. Но я не умел притворяться, я поклялся говорить правду, хотели они слышать ее или нет.
– Наш ребенок родился одержимым демоном, – ответил я, чувствуя, как холод сковывает душу. Слова со стуком упали в гробовое молчание. – И моя жена поступила согласно эззарианским законам и убила его.
Катрин продолжала допрос. Она не обращалась к Совету, только ко мне. Я чувствовал потрясение и беспокойство остальных, но не смотрел на них, я тоже разговаривал только с Катрин.
– А теперь, Сейонн… Я знаю, что это будет тяжело, и мне нелегко просить об этом… – Как будто было что-то тяжелее тех слов, которые она только что заставила меня произнести. – Я прошу тебя снять рубаху.
– Нет! – Я вскочил со стула, не веря собственным ушам. – В этом нет никакого смысла…
– Ты сделаешь, как тебе велят, Смотритель, или слушание будет закрыто. – Талар встала. Она тоже поглядывала на Катрин несколько недоуменно.
«Если слушание будет закрыто, я до конца своих дней останусь под подозрением. У Катрин, конечно, имеется какой-то план. Но что это за план, требующий такого давления на меня, – напомнить об Исанне и ребенке, заставить меня предъявить свидетельства моей жизни в рабстве Не может же она считать, что Каддок и Талар начнут сочувствовать мне и изменят свое мнение. Все это только еще больше укрепит их во мнении, что я нечист, и они заявят, что я не гожусь для битв. Она зарывает меня в могилу».
– Еще раз прошу тебя, Сейонн, сними рубаху и повернись Всего на минутку.
Сжав зубы, чтобы тут же не высказать Катрин, что я думаю об избранной ею тактике, я стащил с себя вишневую рубаху и позволил обществу увидеть, чего можно добиться простыми кожаными ремнями. Моя спина и руки были полностью покрыты шрамами, на плече запечатлен знак креста в круге, клеймо раба Империи. Добрый товарищ сокола и льва на моем лице, он ярко горел в солнечных лучах, заливавших комнату.
Я закрыл глаза, стараясь сдержать гнев. Я так сражался с собственными чувствами, что едва расслышал негромкое разрешение одеться.
– Ты можешь идти. – В голосе Катрин звучало сожаление, но требовалось нечто гораздо большее, чем сожаление, чтобы загладить совершенное.
И даже когда я снова сунул руки в рукава и потом закрыл за собой дверь, все еще не мог понять, что происходит. Как только Совет объявит о претензиях, предъявляемых мне Талар и Каддоком, я собирался отвести в сторонку Катрин и Кенехира и попытаться объяснить им еще раз. Фиона вошла в покинутую мною комнату. Я вышел в широкую прихожую, проклиная себя, проклиная женщин, окружавших меня, которые вдруг разом помешались, и хотел размозжить голову о ближайшую стену, чтобы не повторять про себя фразы, которые не сказал им и которые ничего бы не изменили, даже если бы я их произнес Я мечтал, чтобы они поняли, что я почувствовал, общаясь с этим демоном.
…Полчаса спустя Фиона вышла из комнаты. Наверное, ее история не пользовалась таким успехом, как моя. Она держалась подальше от меня, в противоположном конце прихожей, у окна. Возможно, ощущала мое искреннее желание свернуть ее изящную шею. Лишь когда после невероятно долгого часа нас позвали обратно, она подошла ко мне и попыталась заговорить:
– Мастер Сейонн, я…
– Нас зовут. Нет времени на церемонии. – Я жестом предложил ей пойти вперед. Я ненавидел, когда она называла меня мастером.
Пятеро сидели на своих местах, на их лицах не отражалось ничего. Талар вечно выглядела недовольной, так что это не могло служить добрым знаком для меня. Мейра сидела с закрытыми глазами. Катрин окаменела. Теперь в комнате была и Исанна, она сидела на стуле с высокой спинкой справа от полукруга Совета. Она присутствовала здесь не как моя жена. Просто королева должна была подтвердить принятое Советом решение. Она встретила мой взгляд без всякого выражения, словно я был незнаком ей.
Разумеется, решение объявляла Талар:
– Сейонн, сын Джойл и Гарета, ты не виновен в предательстве…
Талар умолкла только для того, чтобы перевести дыхание, и я понял, что это только начало. На лицах всех пятерых не было радости или облегчения.
– …но ты грубо нарушил свою клятву Смотрителя, позволив демону без боя остаться в теле жертвы. Если не принимать в расчет то, что тебя просто обманули, исходя из чего мы должны судить тебя? Испорченность, усталость или то, о чем мы не станем говорить вслух?
– Нет. Я не…
– И вот что мы постановили. Начиная с этого дня и впредь Храм Вердона закрыт для тебя. Тебе запрещено участвовать в битвах с демонами в этом мире или за Воротами, тебе запрещено обучать, тренировать, давать советы учащимся, пока Совет не решит, что ты излечился.
Холодок в моей душе превратился в сплошной лед. «Запрещено? Невероятно. Даже если не принимать в расчет мои чувства… а как же Эззария? Как же жертвы, которым теперь никто не поможет?»
– Вы не можете сделать этого. – Но она продолжала:
– Поскольку ни один здоровый мужчина в Эззарии не имеет права быть праздным, ты обратишься к Пеку, чтобы он дал тебе работу. Учитывая… особые обстоятельства, которые приняли во внимание даже самые непримиримые из нас, ты должен будешь обратиться к Каддоку за лечением. Мы искренне надеемся, что при должном подходе когда-нибудь ты снова сможешь сражаться.
Я сидел оглушенный. «Невероятно. Значит, я должен быть благодарен за то, что меня не выслали из Эззарии или не сделали изгоем, мертвым при жизни, как это было при моем возвращении из рабства. Но моя жизнь разрушена так же, как и во времена жизни в Дерзи. Я не имею права делать то единственное, что умею лучше всего, чем кто-либо в нашей истории. Никогда больше не совершу этот страшный, волнующий, славный шаг за Ворота. Никогда не почувствую жжение за плечами, не смогу ощутить радость, которую дает полет на волшебных крыльях. Талар упомянула, что когда-нибудь я смогу сражаться, но я не обманывал себя. Каддок никогда не скажет, что я „выздоровел“. Какой бог был таким жестоким, что вернул мне жизнь только на два коротких года, чтобы снова забрать ее?»
«И что мне делать теперь? Идти к Пеку? Они отправят меня работать на поля вместе с теми, у кого совсем не было мелидды… как у моего любимого и уважаемого отца, который работал, чтобы такие как я могли питаться и выполнять то, к чему были призваны. Это я смогу пережить. Я не испытывал предубеждения против любой работы, земля и навоз были для меня не хуже мечей и зеркал. Но позволить Каддоку рыться у меня в голове… давать мне советы, искать причину моей „болезни“, накладывать на меня заклинания, обнажать мои мысли, страхи и желания, чтобы найти в них признаки нечистоты… – этого я не вынесу… не смогу».
– Разве ты ничего не ответишь на это, сын мой? – Это был Кенехир. – Если то, что ты сообщил, правда, ты не можешь позволить этим людям заставить тебя молчать.
Я посмотрел на него, ничего не понимая… Потом я перевел взгляд на Катрин. Она не отвела глаза. Четверо из пяти. Кенехир был за меня. Четвертым была Катрин, мой друг и наставник.
Такого удара я не мог перенести. Я повернулся к Исанне:
– А вы? Есть ли смысл взывать к вашей мудрости?
Моя жена сидела на дубовом стуле так прямо, словно ее спина тоже была вырезана из куска дуба, она ответила сразу, без раздумий:
– Я не вижу причин противостоять Совету. Твоя деятельность Смотрителя прекращена. Ты освобожден от клятвы.
На лице Талар появилось подобие улыбки.
Я вышел из комнаты. Из резиденции. Из деревни. Лучи вечернего солнца играли в зеленых кронах. В высокой цветущей траве звездами проглядывали венчики желтых купальниц. Весна уже почти стала летом, но все казалось мне черным в этот яркий вечер. Я всегда нес мою клятву Смотрителя в своей душе, амулет, спасший меня от ужаса, талисман, вынесший меня из глубин боли и разрушения. Теперь все кончено, я ощущал на себе груз лет, несправедливости и горя.
– Сейонн! Погоди! – Катрин. Но я не отозвался. Зачем, если все смешалось вокруг меня, как пейзаж за гибнущими Воротами. – Ты должен выслушать! – Но я не стал слушать и не стал ждать. Я побежал и бежал, пока моя прежняя жизнь не исчезла за горизонтом.