I
Я умер в апреле. 9-го числа, в 13 часов 6 минут по местному времени. Прямо в троллейбусе 1-ого маршрута. Сначала в груди что-то сильно закололо, а затем горячее жжение быстро разлилось по левой стороне моего тела. Я с трудом удержался от того, чтобы не застонать. Затем все оборвалось, поскольку я потерял сознание...
Позднее патологоанатом рассказывал моей жене, что если бы меня сразу доставили в реанимацию, то, наверное, меня еще можно было спасти, но, к сожалению, и "скорую" вызвали слишком поздно, да и медики прибыли без кардиологической аппаратуры. Тут он был праввинить особо было некого.
Потеряв сознание, я потихоньку стал заваливаться влево. И потом, когда троллейбус резко тормознул на остановке, я и вовсе упал набок, заняв все сидение.
Народу в салоне было немного и мое падение не привлекло особого внимания. Выходившим было не до меня, а входившие думали, что я лежу так на сидении уже давно. Многие из вошедших смотрели на меня с брезгливостью, подозревая, во-первых, что я просто-напросто пьян, а во-вторых, что подобное лежание на сдвоенных сиденьях в общественном транспорте является для меня делом обыденным и привычным. Даже кондуктор - замотанная женщина лет сорока, отвечающая за порядок в салоне, поначалу, возмутившись подобным моим поведением, высказала какое-то нелестное замечание в мой адрес, но затем отвлекшись обилечиванием еще живых пассажиров план-то все равно надо делать,- удалилась в дальний конец салона.
И только через две остановки, когда она снова наткнулась на мое бездыханное тело, в душе ее поселилась тревога.
- Эй, мужчина! Вы что лежите?- спросила она.- Вам что плохо?
Запаха вроде нет...
Я ей естественно ничего не ответил.
Она склонилась надо мной и, сообразив, по остекленевшем уже глазам, что со мной действительно не все в порядке, распихивая пассажиров, бросилась к водителю. Троллейбус сразу же встал на прикол. Водитель по динамику объявила, что человеку в салоне плохо, что она вызвала по рации через диспетчера скорую и будет ее ожидать.
Народ сердито заворчал. Столько неласковых слов в свой адрес я не слышал за всю свою не слишком длинную жизнь. Но недовольных можно было понять, ведь своим скоропостижным поступком я срывал столько встреч и разнообразных планов... Кто-то успел оплатить билет, а его дальше не везут, кто-то куда-то опаздывал, кто-то хорошо сидел, а в другом троллейбусе придется стоять...
Поэтому посыпались советы: бабка в шали предлагала дать мне таблетку нитроглицерина; какие-то два люмпена предложили вынести меня на улицу и положить на лавочку на остановке, дескать там я обязательно просплюсь, а самим ехать дальше. Молодой человек, стоявший рядом с двумя хорошенькими и молоденькими девушками, считал возможным ехать дальше. Подумаешь, полежит мужик в салоне, тут до конечной всего ничего осталось, а они в институт опаздывают. Надо, так и к диспетчерской на кольцо "скорая" приедет. А еще один мужик- высокий и очкастый, в кожаной куртке и в кожаной фуражке, даже склонился надо мной и со знанием дела пощупал меня за запястье и возле шеи.
Я почему-то сразу сообразил, что он врач, причем анестезиолог и работает в больнице скорой помощи. Почему я так решил- не знаю.
Через несколько секунд сообразив, что у меня не только пульса нет, но и рука подозрительно холодная, он чуть повернув мою голову и заглянув в глаза, вздохнул и вымолвил с некоторым сожалением, что я, похоже, уже навсегда отъездился в троллейбусах. Причем я понимал, что сожалеет он вовсе не обо мне грешном, а о том, что из-за задержки троллейбуса у него будет меньше времени на свидание с его дамой. Вытерев пальцы о носовой платок, медик подхватил под руку свою спутницу- эту самую даму, весьма миловидную высокую блондинку в красном демисезонном пальто, и вместе с ней быстро вышел из транспорта. Народ, стоявший вокруг меня, услыхав такое заключение, быстро рассосался. А после того, как какой-то чудак, одетый как бомж, с лицом явного идиота, стоявший себе до этого на задней площадке, во весь голос пропел:
"Шел троллейбус первый номер, а в троллейбусе кто-то помер...", дурацки захихикав над собственной шуткой, самые непонятливые сообразили, что салон надо покидать. Тем более, что водитель- молоденькая девушка- уже опускала штанги.
Последними, позвякивая стеклотарой в матерчатой сумке, выходили из салона те два люмпена, что советовали вынести меня на улицу и положить там на лавочку. Один из них, тот что пониже, сумел прихватить на память мою кепку, незаметно сунув ее за пазуху.
Он подумывал и о том, что неплохо было бы поглядеть на то, что у меня в карманах, но присутствие кондукторши его остановило.
Я видел все его действия и отчетливо понимал мысли, но никак не вмешался. Мне была ясна вся тщетность этой попытки, к тому же я и сам почему-то уже никак не ассоциировал себя с лежащим на сиденье телом.
- Ну что же, ты не так плохо выглядишь,- услышал я знакомый голос.
Обернувшись, я увидел отца.
- Привет, сын,- произнес он улыбаясь в седые усы и протягивая руку.
Я машинально протянул свою. И тут до меня дошло, что его внезапное появление абсолютно не удивляет меня, как будто все так и должно было быть. И то обстоятельство, что он умер пятнадцать лет назад никакой роли не играет. Вот он стоит передо мной такой, каким я привык его видеть, даже костюм знакомый- с медалькой участника Великой Отечественной Войны на правой половине груди.
Пожатие рук прошло как-то странно, я не ощутил его физически, но какое-то соприкосновение все же произошло, и понял я это по весьма непривычному моральному удовлетворению, охватившему всего меня целиком.
- Привет,- машинально ответил я,- если я правильно понял происходящее, то я, вроде как, того... помер?
Отец согласно кивнул головой.
- Жалко, кое-какие дела остались не доделаны. Хотя,- я прислушался к собственным ощущениям, к удивительному покою охватившему меня,- Бог с ними. Да и тело это мне надоело.
- Ну не такое уж оно плохое,- возразил отец, рассматривая, мой неподвижно лежащий труп.- В этом и есть преимущество скоропостижной кончины. Тело целое, болезнью не изможденное. Мое, после того как я пролежал три недели в больнице, куда вы меня сплавили, выглядело гораздо хуже. Ну, да ладно.
- Вот этого я и боялся, что ты будешь сердиться на то, что мы не дали умереть тебе дома, а отправили в больницу. Но ты пойми, Саньке было три года, Ниночке - полтора, а ты почему-то стал заговариваться и был явно не в себе. Мне было страшно оставлять их с тобой. Я же должен был ходить на работу. А тут ты еще и есть перестал. Два дня ничего в рот не брал... Пришлось супруге вызвать участкового врача, а уж та-то и отправила тебя в больницу.
- Я стал заговариваться?- переспросил удивленный отец.
- Ну да,- подтвердил я.
- А я вот не помню. Последние дни прошли как в тумане. Да ладно, дело прошлое. Что ж, пойдем, я провожу тебя.
Я понял, что сейчас мне нужно идти с ним. Я не знал куда, но чувствовал, что так положено и ничего другого мне не остается.
Взглянув в последний раз на тело, которое буквально еще полчаса назад было моим, я отправился вслед за отцом к задней площадке троллейбуса к выходу из салона.
Но тут путь нам перегородили трое медиков с какими-то саквояжами. С сосредоточенными лицами они решительно направились к моему трупу. Меня с отцом они явно не замечали.
- Да ладно, пойдем напрямую, не люблю, когда через меня живые проходят,- произнес отец.
И он, свернув направо, проскользнув через сидение и боковую стенку троллейбуса, оказался на улице.
Я, повторив его маневр, тоже прошел сквозь препятствие на свободу.
На улице светило весеннее солнце, но я не чувствовал его тепла или свежести ветра. Материальный мир перестал для меня существовать. Осязание и обоняние исчезли, а вот зрение и слух остались. Это казалось немножко странным.
- Пойдем вон в тот магазинчик,- сказал отец,- там, наверное, удобнее всего будет.
- "Голованов и компания", что ли?- уточнил я.
- Да нет, там двери стеклянные и народ ходит. Вот рядом, в подвальчике, плотная, тяжелая и ею мало кто пользуется. Эта подойдет.
- Там находится их ремонтная мастерская, я как-то видик там ремонтировал,- показал я свою осведомленность.
- Да? Впрочем, какая разница,- заметил отец.
И, удержав меня за рукав, добавил:
- Да пропусти ты эту машину.
- А что, задавит?
- Нет конечно, но в ней люди. А у них души. Столкнешься с душой живущего и самому неприятно будет, и ему вредно.
Я поверил отцу на слово.
И, пока мы пересекали проспект Ленина, я поинтересовался:
- А вот встречать своих только что умерших потомков- это что, обязанность такая?
- Да нет. Для этого ты должен быть достоин этой миссии и, конечно, свободен. Сам вскоре поймешь.
Уже на каменной лесенке, ведущей в подвальное помещение мастерской, мы нос к носу столкнулись с миловидной гражданкой лет тридцати, только что сдавшей что-то в ремонт и на ходу прячущей в сумочку квитанцию. Отец недовольно чертыхнулся и прижался к стенке, пропуская ее. А я, последовав было его примеру, в последний момент из-за какого-то дикого любопытства протянул руку и коснулся женщины где-то в районе ее симпатичного декольте.
Лучше бы я не экспериментировал. Моя рука прошла сквозь ее тело. При этом я ощутил не ее нежную кожу своими пальцами, а какой-то странный спазм, передернувший все мое существо. Очень неприятный. Да и женщину, как-то передернуло от моего прикосновения. Она недовольно обернулась, пытаясь выяснить, что это такое, и это ее недовольство расстроило меня еще больше.
- Я же предупреждал,- покачал головой отец.
Я виновато промолчал.
- Ну вот мы и пришли,- сообщил он.- Я пойду первым, а ты уж потом, через некоторое время.
Отец потянул на себя дверь. За ней, я знал, находилась небольшая комнатка с конторкой приемщика и стеллажами, набитыми неисправной и починенной техникой. В этот же раз за дверью была непроглядная мгла. Прямо как стена. Даже уличный свет не выхватил ни сантиметра из нее. Отец стал быстро таять, блекнуть, теряя контур и краски, а затем как будто всосался в эту темноту.
Пораженный этим зрелищем я некоторое время постоял перед захлопнувшейся дверью. Затем, сообразив, что иного пути у меня все равно нет, решительно потянул дверь на себя.
Она распахнулась легко и беззвучно. И опять я не увидел перед собой знакомого интерьера радиомастерской. Но на этот раз вместо тьмы, встречавшей отца, я увидел яркий белый свет, заливавший весь прямоугольник двери. И этот свет, как ни странно, ничего не освещал, и в то же время за ним ничего не было видно. Это была какая-то необычная стена света.
Я протянул руку, и она по локоть исчезла в этой стене. Тогда я, не раздумывая, шагнул вперед.