Из дневника 1990-1992 гг.


«...Снег кружится, летает, летает
и поземкою клубя,
заметает зима, заметает,
всё, что было до тебя.»


Никто, кроме меня не знает, что это песня Люды Дегтяревой.
Бывают совпадения, в которые с трудом верится, которые наводят на мысль о персте судьбы, о руке провидения. Но я смотрю на вещи просто, и не заморачиваюсь на великих предзнаменованиях.
Совпадение же состоит в том, что у меня была девушка по имени Люда Дегтярева, на которой я едва не женился. Друзья шутили: ей даже не придётся менять фамилию. Увы, пришлось, наверное.
Мы познакомились в начале осени 1983-го, за несколько месяцев до моего призыва. Мне кажется, что в течение этого периода не было ни одного дня, когда бы мы не встречались, не виделись, не созванивались.
23 ноября я уходил в армию, а Люда провожала меня и говорила, что будет помнить, будет ждать.
Письма от неё приходили не реже двух раз в неделю, я добросовестно отвечал, и почта того времени переправила немало наших письменных поцелуев. Так продолжалось три месяца... а потом я отвечать перестал. Люда прислала недоуменное письмо, и на этом наша переписка прервалась...
:
Прошло месяцев десять. В самом начале второго года службы мозги, наверное, приморозились в суровом климате сибирской тайги: я написал письмо своей бывшей подруге. Ответ пришел ровно через столько времени, сколько понадобилось почте чтобы его доставить. Вновь полетели конверты, побежали почтальоны, в обе стороны хлынула переписка. Увы, меня опять хватило на три месяца, и я вновь престал отвечать.
От Люды пришло последнее письмо, трогательное и горькое. Если этим письмом она пыталась разбудить в моей душе что-то глубокое и скрытое, то ей это почти удалось: я едва не написал похожий ответ. Но "почти" не считается, и этот ответ так и остался ненаписанным.
Была весна 1985-го, дембельского года. За ней пришло и ушло последнее армейское лето, последняя осень.
16 декабря я вернулся домой... и попал в вакуум. Половина доармейских друзей спилась, другие сели в тюрьму, третьи осваивали наркоту, четвертые остались на уровне десятого класса.
С подругами обстояло не лучше. Одну увидел в торговых рядах рынка, она кричала на покупателей и выглядела крайне непрезентабельно. Даже не подошел.
Ещё одну встретил в городе. Оказалось, что на тот момент она более года была замужем за алкашом, и на всём её облике лежала печать сугубой бытовой задроченности. Пардон.
На этом прикосновение к прошлому кончилось, а будущее не складывалось. Ни к кому не тянуло, ни к кому не звало. Единственное направление, в котором и тянуло и звало было перекрыто шлагбаумом и оплетено колючей проволокой.
:
И вот однажды утром, за несколько дней до Нового года, я вдруг вспомнил про Люду Дегтяреву.
Она была родом из Кабарды, из города Нарткала. В осень нашего знакомства она поступила в ставропольский политех и жила у сестры в Ставрополе. Из писем я знал, что позже ей удалось перевестись в Нальчик, в смежный ВУЗ, так что, по идее, она должна была быть дома. В тот же день я отправился на автовокзал, и вечером в Нартакале высадился десант в количестве одного бойца.
Нашел адрес. Они жили в собственном доме, в глубине двора стоял ещё один дом, была машина - семейство не из бедных.
В тот вечер у Люды сидел в гостях некий молодой человек из Краснодара Сергей - вот, даже имя запомнил. Они познакомились прошедшим летом на море, и всё это время Сергей вёл письменную подготовку, а в тот день, буквально за несколько часов до меня(!) приехал для логического завершения этого процесса.
Нажимая кнопку звонка на калитке, я всего этого, разумеется, не знал. Но узнал очень скоро.
Открыла мать Люды.
- Саша?
Количество женихов на квадратный метр превысило научно oбоснованные нормы, и мама растерялась.
- Саша? Ты?
Тем не менее, я без дальних слов был впущен во двор, в прихожую.
- Люда, к тебе приехали! - и мама скрылась, предоставив дочери самостоятельно решать со своими поклонниками.
Открылась дверь, в прихожую вышла Люда. Ещё красивее, чем я помнил её до армии, повзрослевшая и... и... ну не знаю... более женственная, что ли. Через открытую дверь, в глубине комнаты я видел молодого человека, он видел меня, мы все видели друг друга...
Люда подошла ко мне, обняла и заплакала. Я растерялся. Немая сцена с тихим плачем. Появилась мысль, что мой визит пришелся некстати. Хотя, с другой стороны, лишним, я тоже, вроде бы, не оказался.

Мы сидели втроём, пили чай, и светски, как ни в чём не бывало беседовали. Затем Сергей быстро собрался и слинял. Не знаю, намекнула ли ему каким-нибудь образом Люда - едва ли, она была деликатной девушкой. Скорее всего, он сам всё понял, просёк - и слинял. Отец Люды в тот же вечер отвёз его на вокзал, и он уехал в свой плодородный Краснодар из тернистой Нарткалы, где события имели тенденцию развиваться столь непредсказуемо.

Я сидел в кресле, нагретом ягодицами предшественника и решал дилему: уехать или не уехать? Что-то подсказывало, что уезжать было бы глупо. Ещё глупее, чем всё сделанное мной до сих пор. Опять же, разыгрывать Отелло не было ни малейшего смысла, учитывая, что я сам дважды кинул Люду в переписке. Короче, я остался. А если бы не остался, то не было бы и этих записей. Это как в кино: герой может погибнуть - величественно и помпезно - в конце фильма, но никогда в начале или середине. Иначе не было бы и картины.
Да, я остался.
В считанные дни наши отношения вошли в стремительное крещендо. Мы всюду были вместе. Встретили новый, 1986 год, я познакомился с её родственниками, друзьями, однокурсниками. Дома появлялся только для того, чтобы поклянчить у родителей денег (свои-то откуда?), и поиграть с маленькой сестрёнкой Людочкой Дегтяревой. После чего опять уезжал к своей девушке Людочке Дегтяревой. Вот такой сюжет был у моей лав стори.
Кончились зимние каникулы, у Люды начался новый семестр в институте. Я всячески мешал ей учиться, что, впрочем, прощалось мне доброжелательно и охотно. Однажды навестили в Нальчике моего друга Женю. Оказалось, вовремя: у Жени намечалась свадьба. Самой собой выходило, что свидетелем должен был стать я.
В последнюю субботу января вместе с Людой (а как же иначе?) приехали в Нальчик, отыграли свадьбу, отгуляли и остались на ночь. Женин отчим, кабардинец Аоэс, отвёз нас к своим родственникам, те предусмотрительно свалили из дома, и мы с Людой остались одни. Вместе принимали душ, пили чай, вместе спали... но целомудренно.
:
Прошел январь. Мы были дружны, предупредительны, не портили друг другу кровь, не мотали нервы, не устраивали дурацких проверок на верность, на ревность, на прочую бодягу. Само собой вытекало, что мы поженимся, всегда будем вместе.
Наступил февраль, достиг середины, подошел к концу. Всё было по-прежнему спокойно и умиротворённо. Всё было безоблачно - но только в наружной оболочке моей души, на её поверхности. В глубине же текло какое-то холодное течение, плыли туманы, плакал чей-то голос. В глубине души что-то долго, мучительно умирало и никак не могло умереть. И тогда я сделал то, что должен был сделать с самого начала, если бы не был так малодушен: я решительно поговорил с самим собой. Я спросил себя прямо: ты любишь Люду? И так же прямо ответил: нет.
Да, она мне симпатична, я к ней привязан, и всё такое - но не больше. Потому что во всём мире для меня есть только одна девчёнка, которую люблю до боли, имя которой не произношу вслух, которую буду любить всегда. Вот эта любовь и плачет где-то в глубине, где ей так одиноко, больно и страшно.
В тот же день я поехал в аэропорт, купил билет, и вечером мой самолёт приземлился в Борисполе.
А спустя три дня, 27 февраля, я вернулся домой...

Через неделю в Ставрополь приехала Люда, к своей сестре и, конечно, ко мне. Был канун 8 Марта, и я сделал ей свой подарок. Впрочем, лучше без цинизма.
Морозным мартовским вечером мы сидели на скамейке в Центральном парке, и я говорил, что это наша последняя встреча, что мы не сможем быть вместе. Она смотрела на меня чужими, незнакомыми глазами, ничего не говорила, ничего не спрашивала. Я боялся даже представить себе её чувства. Ведь ничто не предвещало такой развязки, наши встречи до этого были совсем другими, и темы разговоров тоже были другими...
Она долго плакала. Я молча сидел рядом, и было мне плохо, паршиво, виновато. Вдруг вспомнился вечер моего первого визита, когда она плакала у меня на плече от радости на виду у другого своего поклонника, который, кстати сказать, тоже что-то там планировал, строил, на что-то надеялся...
Потом мы долго сидели на холодной скамейке и молчали.

Да, так вот, песня...
Где-то в парке включили музыку, зазвучал именно этот мотив, далеко разлетаясь в морозной тишине. А когда он кончился, Люда сказала:
- Ты три раза заставил меня забывать тебя и страдать. Пусть эта песня напоминает тебе об этом.
Сказала - как прокляла. Каждый раз слушая этот «снег», я вспоминаю тот вечер и хорошую девушку, которая любила меня непонятно за что и всё прощала.
Она попросила проводить её на вокзал. Я проводил, и она последним ночным автобусом навсегда уехала из моей жизни. Уезжая она сказала то же, что и на моих проводах в армию: буду помнить. Буду надеяться. Буду ждать.
Увы, это ожидание так и не было вознаграждено: мы никогда больше не виделись.
:
Ну ладно, всё это было больше про Люду, а теперь немного и обо мне.
Сегодня исполнилось пять лет с того дня, когда шасси самолёта рейсом из Борисполя коснулись ставропольской земли. Самолёт вернул меня в родные края, где мне предстояло осваиваться в новой жизни, в которой больше не было места надежде. Эта надежда жила во мне так долго, что стала частью меня самого. Теперь она умерла.
Где-то там, в чистом, синем небе, где даже днём в иллюминатор видны звёзды, её душа упорхнула, улетела к тем звёздам. Лети, лети, тебе там будет хорошо. Ты была такой чистой и светлой, ты была маленькой сестричкой этим звёздам - лети к своим. А я останусь здесь, в этом мире, где мы так долго были вместе. Холодными зимними ночами в сибирской тайге, в морозах и опасностях воинской службы ты согревала меня, а я - тебя. Тебе было плохо. Я даже не знаю, чем ты жила все те долгие годы! Ты часто забивалась в дальний, темный уголок моей души и плакала от безысходности. Я утешал тебя, я говорил, что всё будет хорошо, а вышло всё плохо. Получилось, что я обманул тебя, и ты умерла.
:
Что-то побудило взять листок бумаги и сделать эту запись, которую никто никогда не увидит. Люди не любят откровений - и правильно делают. И только чистый тетрадный листок доверчиво заглянет в глаза, всё выслушает, всё поймёт и не осудит.
Сейчас, спустя годы я уже могу признаться себе в причине, которая привела к такой печальной развязке отношений с Людой. Роковой факт заключался в том, что она неуловимо напоминала мне другую девушку - любимую, единственную, драгоценную. Люда была на неё похожа.
Сначала это обстоятельство привлекло меня к ней, а потом сыграло над нами злую шутку. Я боролся с собой, я всячески гнал это чувство, но мне всегда казалось, что меня обманули, что вместо неповторимой и желанной мне досталась её копия, оттиск, заменитель. Конечно, я понимал, что это всего лишь нездоровый заскок моего психо, но понимание ничего не изменило: через этот барьер я так и не переступил.
***
Зима не смогла замести то, что было до тебя, Люда, прости. Никакая зима не заметёт и всемирное оледенение не покроет. Впрочем, любители патетики пусть слушают Ласковый май, а я хотел бы закончить на менее драматической и более философской ноте.

Говорят, что надежда умирает последней, - но это не так.
Вот мы все живы, мы выжили, спаслись. Нас по-прежнему окружают знакомые вещи, так же ярко светит солнце, так же чист воздух... А надежда давно умерла. Моя, Люды, других людей.
Всё это говорит о том, что надежда - это тонкая и ранимая субстанция, её век короток и труден. Конечно, и после неё жизнь продолжается, приходят новые обстоятельства, новые радости и переживания. Но то место в душе, где когда-то жила умершая надежда навсегда останется чистым светлым и святым.

27 февраля 1991