Мы столкнулись с ней меньше чем три часа назад в магазине. Она - вся в розовом, 1.85 см, дистофична и с тем же все тонюсеньким голоском, выдающим физические отклонения. Она сделала вид, что не заметила. Я подумала - а вот нефиг. И подошла сама, пробив покупку. Привет, говорю. Привет, отвечает она. А это вот мой - указывает на мальчика на велосипеде. Мальчик явно не русский. Даже наполовину. Я удивленно посмотрела, но ничего не сказала. Не ее, может, у нее сестра есть? Она – работаешь? Я – учусь, иногда подрабатываю, перебиваюсь. Она – ааа, ясно. Все время отводит глаза, половину фраз – будто не со мной говорит. Ладно, не буду отвлекать, отвечаю. И ушла. Она сделала вид, что даже и не заметила особо моего ухода, будто кошка сидела, хвостом махнула и ушла, зачем на нее смотреть?... Через три года после школы мы случайно встретились. Она обрадовалась, рассказала, как живет. Когда мы учились в школе, ее отец убил ее мать, а сам повесился в камере. Всей школой деньги на похороны собирали. Помню, как пришла к ней домой, а у нее кукла Барби с помойки живет в неработающем холодильнике. У меня тогда тоже не было Барби, потому что семья никогда не блистала доходами, но по помойкам я не шарилась никогда. Это меня тогда очень впечатлило. Тогда, спустя три года после окончания школы, из которой она с трудом ушла после девятого, она рассказывала мне про каких-то своих друзей, вроде ребята с рынка, что-то такое еще, я уже не помню, но тогда я четко поняла – у меня такого не будет. Никогда. Потому что для меня такое существование – петля. Я бы повесилась. И вся эта картина ее жизни так отчетливо перед глазами… Она попросила две тысячи «в долг» какому-то парню азеру, вроде как от наркоманов откупиться. Разумеется, у меня в тумбочке не лежало две штуки рублей, но если бы это попросил кто-то другой, то я бы порвала всех, но деньги нашла. Или бы сама морду набила, что проще. Но здесь я сказала – нет, у меня нет денег. Я потом долго старалась понять, почему сказала нет при моем гипертрофированном чувстве сверхпомощи всем и вся. И только сегодня, встретив ее в этом дурацком магазине, я могу ответить. Я испугалась того, что эта жизнь, абсолютно неприкрытая, незащищенная, жизнь самого низа, после которого – ничего, коснется меня, будто бы через эти деньги коснется. Не знаю, не могу объяснить. Я быстро вышла из магазина и пошла домой. Закурила, было холодно. До меня еще секунды доносился ее тонкий, писклявый, неприятный голос. Она что-то говорила этому мальчику на велосипедике. И я решила, что пора мне уезжать из этого района. Я совсем его переросла. И я найду способ это сделать, пусть пока что я не могу этого сделать чисто физически. Но я сделаю, обязательно. Стало легче. Отпустило.