Из зеркала на меня смотрит девочка лет 19 в клетчатом платьице, с тёмными волосами, заплетёнными в косички-качельки и завязанные красными бантами. Это я.
Великая Отечественная война. Советская тюрьма. В ней сидят парни и девушки, совсем молодые. Я в их числе.
Нас выводят гулять на улицу и протягивают мячик: "Играйте". Я говорю: "Я не хочу сейчас играть!" Надсмотрщик отводит меня в сторону и говорит: "Знаешь, чем отличается прогулка в тюрьме от урока физкультуры? Здесь тебя не спрашивают, что и когда ты хочешь делать". И мне приходится играть. Мы становимся в большой круг. Тюремщики подкатывают к нам парня на коляске. Просят, чтобы мы и его в круг взяли, чтоб не обижали его. Мы не против, он становится со всеми и мы начинаем игру.
Она длится недолго. Нашу тюрьму от внешнего мира отделяет высокий-высокий решётчатый забор. Мы видим, что к этому забору подбегают фашисты и начинают кидать в нас бомбы. Наша охрана мобилизуется и начинает бомбить их в ответ. Каким-то чудом в нас бомбы не попадают. Вдруг из толпы фашистов отделяется маленький светловолосый мальчик лет четырёх. Бежит к нам. Одна из бомб попадает ему в ножку. Он плачет, ножка вся в крови, и вот каким-то образом малыш уже по нашу сторону забора. Ребёнок заливается слезами и кричит: "Ножка, ножка..." Мы рвём одёжку на окровавленной ноге, но маленький плачет ещё громче и кричит: "Другая ножка... Другая..." Мы освобождаем от одежды вторую ногу и обнаруживаем, что к ней прикреплена бомба с часовым механизмом. Фашисты отправили к нам несчастного малыша, чтобы подорвать нас. Кто-то рядом обезвреживает бомбу, мальчика забирают в госпиталь... Позже нам станет известно, что с ним всё хорошо, и что какой-то советский солдат забрал его к себе... Но сейчас я плачу. Долго и горько плачу. Мне больно и обидно из-за того, что какие-то суки ради каких-то своих дурацких, никому не нужных целей ( я ярый пацифист) послали на смерть этого ангелочка. Ему ещё жить и жить, а они... И он мог бы...
Вечер. Нас разогнали по комнатам.Что примечательно: мы живём не в камерах, а в комнатах наподобие общажных, по несколько человек в каждой. Вдруг во всём корпусе вырубается свет. Никто ничего не понимает, но с улицы слышен грохот. Мы открывает двери комнаты, в коридоре почему-то нет охраны. Выглядываем во двор (окна коридора выходили в тюремный двор, где находилось много других корпусов). Свет горит только в корпусе тюремного начальства, и сквозь освещённые окна мы видим сотни вооружённых солдат, бегущих к воротам. Мы понимаем: тюрьму штурмуют фашисты.
Понимаем ещё и то, что по сравнению с тюремной охраной фашистов просто несметное количество, и если не придёт подкрепление, с нашими солдатами они разделаются быстро... И тогда настанет наша очередь.Тогда разделаются с нами. Я прижимаюсь к стенке и отчётливо представляю: сейчас в эту дверь влетят немцы с автоматами и расстреляют меня. Оказывается, чёткое осознание скорой смерти - страшная штука. Слёзы катятся по моим щекам, я закрываю глаза и молюсь, чтобы мне достался только один выстрел и мучилась бы я недолго. Вдруг кто-то из моих соседок по комнате кричит: "Бежим!" Мы быстро хватаем первые попавшиеся под руку вещи, кидаем их в какие-то сумки и пакеты и вылетаем из комнаты. Коридор уже полон другими заключёнными, повыходившими из своих комнат и раздумывающими, куда бежать. "Мы в церковь..." "А мы к моей маме в деревню..." А мы?... А мы (самый бедовый эпизод) почему-то решаем бежать в редакцию журнала "Полымя" (был в Беларуси такой журнал в эпоху национального возрождения, правда это были двадцатые-тридцатые, время не совпадает, но всё же...) Почему-то мы думаем, что там мы найдём спасение (влияние сданного недавно бел.лита, что ли?). Мы бежим по тёмным коридорам, выбегаем на улицу, на крыльцо... Но там дежурят какие-то высокопоставленные начальники, генералы, наверное. "Девочки, вы куда?" "Мы... это... гулять..." "Не положено. Боевая тревога. Прогулки запрещены". Мы бежим к запасному выходу, на наше счастье, там никого нет... И кажется, до города уже рукой подать, но чтобы попасть на большую землю, нужно бежать по высокому длинному мосту, полуразрушенному фашистскими бомбами. И мы бежим
Сердце колотится, выскакивает из груди. Вокруг воют сирены, объявлена воздушная тревога. Быстрее, быстрее... Доски под ногами шатаются, очень трудно не попасть ногой в дыру...Быстрее, ещё быстрее... А доски уже не просто шатаются, они летят вниз через секунду после того, как на них наступишь... И опять ожидание, моральная готовность к смерти. Упаду, обязательно упаду...
Не упала. Перешла. И... открыла глаза


---------------------

приснится же такое, а?