Альфонсина Сторни (1892–1938) – самый страстный голос аргентинской поэзии. У поэтессы была непростая судьба, и жизнь ее трагически оборвалась в 46 лет.







Трепет роз

Так нервно розы куст, так трепетно цветет,
что силы тратит все, которыми живет.
Взгляните на цветы, что падают с куста:
их столько — это в них его смерть разлита!
Не станет взрослым он, погибнет он незрелым,
едва цветы его с его простятся телом.


Суббота

Я рано встала и скорей, босая,
в сады по коридорам побежала
с цветами целоваться.
И лежа на траве, земли вдыхала
чистейшее дыханье.
Умылась я в источнике, что канны
цветами окружен, а после расчесала
свои я волосы и надушила
жасмином ароматным руки. Цапли,
изящные, украли золотые крошки,
на юбке что моей остались.
Затем я тонкое надела платье
из тарлатана.
Легко соломенное кресло
до вестибюля донесла я.
К ограде взглядом я своим тянулась,
к ограде взглядом.
Часы сказали мне: пробило десять.
Внутри посуды звон — стекла, фаянса:
столовая в тени, и руки чьи — не знаю — скатерть
расправили уже.
Не видное мне солнце — там, снаружи,
на белом было мраморе ступенек.
К ограде взглядом я своим тянулась.
Тянулась. Я тебя ждала.


Твоя нежность

Я спокойно иду по тропе, и цветут вдоль нее акации,
и дурманят они мне руки снежными лепестками,
и горячий западный ветер с моими играется волосами,
и словно пеною благородства души исходят пульсации.
Добрый гений: весь день со мною — благодати твоей эманация,
один только вздох — и я вечное, и недолгое пламя.
Но душа ведь подвижна — полечу ли и я за мечтами?
На ногах моих выросли крылья и танцуют три Грации.
Ибо руки твои вчера ночью в объятьях моих горящих
кровь мою переполнили нежностью, а затем уст пьянящих
своих напоил ты уста мои медом душистым.
Таким свежим, что боюсь возвращаться в родное свое селенье
благоухающим этим рассветом — из-за летнего дуновенья
он слетит с моих губ цветом бабочек золотистым.



Нежная мука

Прах золотой в твоих руках — мои печали.
И жизнь свою в твоих руках я прожигаю.
И нежности мои на них я оставляю.
Я — склянка для духов, которые истаяли.
Какою мукой нежной тихо я страдаю,
когда, с тоской, души разрезавшей мне дали,
я дни все, хоть обманы мне известны стали,
целуя гибельные руки, прожигаю!


Два слова

Этой ночью ты прошептал мне два слова
простых. Два слова, уставших снова
и снова быть произносимыми. Два слова,
что, старые, новыми стали.
Два слова столь нежных, что, с неба ночного,
луна, просочившись сквозь веток покровы,
замерла на устах моих. Столь нежных два слова,
что пошевелиться боюсь, не решаюсь,
стряхнуть муравья с шеи чтобы.
Столь нежных два слова,
— что говорю, не желая того — о, жизнь так прекрасна! —
столь нежных, столь кроткого зова,
что на тело льют масло душистое словно.
Столь нежных и столь прекрасных,
что нервные мои пальцы,
как ножницы, тянутся к неба тканям атласным.
О, пальцы мои срезать
звезды желают так страстно!


Страх

Так близок твой взгляд был, и страсть тебя жгла.
Как львица, готовая в сердце вцепиться,
Я, преображенная, вдруг замерла.
Луна мне:… снег, гибель, забыться, забыться…
«Все — пепел, — вскричала я — прах!». Мы застыли,
и статуй, двух бронз, холоднее мы были.


Предчувствие

Я предчувствую, что жить мне осталось недолго.
Голова моя словно плавильная печь,
все очищает и поглощает.
Но без единой жалобы и без всякого страха
я тихо хочу умереть безоблачным вечером,
под ясным солнцем.
И пусть белая змея родится в ветках жасмина,
и, нежная, нежно пусть в сердце меня ужалит.


Пой!

В то время как меня пугает мрак ночной,
а я страдаю, плачу и хочу забыться,
о людях ничего не знающая птица,
ты, со златыми крыльями, ты, птица, пой!


Спи!

Безмолвный мрамор, чьи глаза пусты,
О, ты, в одну смотрящий точку, ты!
Не просыпайся никогда — веками
Спи…
Пока в тебе свои вьют гнезда птицы
И сила пробуждается весны,
Безмолвный мрамор, чьи глаза пусты,
Спи же, спи.
Пока вселенная своею мощью
Извечной движет вечные миры,
Ты вечно, о, несчастнейшая форма,
Спи же, спи же, спи…


Послушай

Я рядом прилягу, безмолвно, безмолвно,
в духах вся, в духах, потеряв мыслей нить,
и не будет ни слов у меня, ни желаний,
только буду уметь любить.
Как воды падут, монотонно и грустно,
найду твою грудь, чтобы груз свой склонить
на нее, непосильный, что душу терзает,
и что я не могу объяснить.
И жалости буду просить я, любимый,
и слезы начну я безмолвные лить —
так на город небесные воды спадают
и не могут его изменить.
И грустною ночью, когда ты разлюбишь,
глаза свои вытру я, чтобы уплыть
в те моря черноты, где владения смерти,
и вовеки чтобы — не быть.



Я

Любя, печалью мягкою я таю.
Могу я небо опустить — другого
когда я душу со своей сплетаю.
И пуха мягче я тогда любого.
Никто, как я, так не целует руки,
не нежится в мечтах так не по делу.
И душу нежную такую телу
другому не давали на поруки.
В глазах любимых гибну я, живыми
когда их ощущаю под своими
я пальцами в крылатом их обличье.
Слова я знаю, чары что наводят,
но и молчать умею я, восходит
когда луна во всем своем величье.


Стихи к печали Буэнос-Айреса

Прямые улицы, что серы и унылы,
порой где небо видно, как из-за ограды,
и их асфальт, и их угрюмые фасады
мои мечты весенние лишили силы.
Как много я, не видя, кто идет навстречу,
по ним бродила — как по пасмурной темнице.
Их монотонностью душа моя томится.
И — «Альфонсина!» — не зови. Я не отвечу.
Буэнос-Айрес, если осенью умру я,
когда пленяешь неба синеву благую,
не удивит меня тяжелое надгробье.
Ведь я уже была погребена, пока я
по улицам бродила, что полуживая
река соединила водяною дробью.


В этот вечер

Я в этот вечер
хочу любить далекого кого-то
богоподобного мужчину,
кто был бы птицей, к сладости летящей,
и много женщин было у кого,
кто знал бы о чужих краях, цвели бы
слова чьи на губах, благоухая:
вот участь сельвы девственной под ветром…
Хочу любить его сейчас. Спокоен
и мягок этот вечер, словно мох.
Мой рот и пальцы тонкие трепещут,
и косы расплетаются мои.
Неясный слышу шум… и вся земля
так сладостно поет… И вдалеке
леса, обремененные венцами,
ручьи, из берегов своих что вышли,
чьи воды в землю проникают так же,
как и мои глаза в глаза другие,
завороженно грежу о которых…
Но солнце
уж опускается с высоких гор,
и птицы все в укрылись гнездах, вечер
вот-вот умрет, а он — так далеко…
как солнце, что уходит в никогда
и оставляет здесь одну меня —
с дрожащими устами, с истонченной
душой, надеющейся на любовь,
благодаря которой становлюсь я
и нежной, и прекрасной…


Потерянная нежность

Если с пальцев моих беспричинная нежность
вдруг слетит, если с пальцев моих… то ее,
эту нежность потерянную, с дуновеньем
эту нежность бесцельную, кто подберет?
Я могла бы любить в эту ночь бесконечно,
я влюбилась бы в первого встречного, но —
никого. Одиноки цветущие тропы.
Ветер нежность все дальше и дальше несет…
Если вдруг поцелуют в глаза тебя, путник,
в эту ночь, а в дыханье ветвей — забытьё,
если пальцы твои вдруг рука мимолетно
вдруг возьмет и отпустит, сожмет, пропадет,
Если руку ту, губы те ты не увидишь,
поцелуй если ветра виденье — и всё,
ты, о, путник, глаза чьи бездонны, как небо,
моей нежности в нем распознаешь полет?



Зарезанные слова

Зарезанные слова,
упавшие с моих губ
нерожденными;
невинные и задушенные,
не увидевшие солнца;
отягощенные желаньями
и переполненные ими…
Исзказившие мои уста,
что хотели явить вас,
ставшие омутом пустоты
при паденьи…
Отделенные от моего небесного меда,
сжавшиеся в себе,
в цветущих венках.
Я обескровлена вами
— нерожденными —
сетями самого дальнего и самого близкого,
полумесяцами,
истощенными рыбами,
бескрылыми птицами,
свернувшимися змеями…
Не ведай прощенья,
сердце.



Воля

Опьяненная бабочка,
вечер
кружил над нашими головами,
сужая свои белооблачные
круги,
стремясь к острой вершине
твоих уст,
возвышавшейся напротив моря.
Земля и небо
умирали
в зеленой музыке вод,
не знавших исхода.
Отступала,
рассыпаясь,
стена горизонта,
и собирались танцевать
черные камни.
И меня все манили
круги наверху,
направляя меня к тебе,
словно к далекому источнику,
с которого они сольются.
Но только вечер
испил, медленно,
цикуту
твоих уст.



Пламя

Мой стон зажигает мякоть
божественного сердца,
и его содрогание
превращает в бархат
мох земли.
Янтарь горько-сладкий
выжатый из
цветов лазурных
увлажняет
мои жаждущие губы.
Реки крови
текут с моих рук,
чтобы запятнать
лица людей.
К кресту времени
пригвождена я.
Шум отдаленный
мира, порыв горячий,
испаряет пот
на лбу моем.
Мои глаза, маяки горечи,
высекают таинственные знаки
в пустынных морях.
И, вечное,
пламя моего сердца
поднимается спиралью
освещать горизонт.


Горный хребет

Невидимая рука
ласкает безмолвно
грустную мякоть
катящихся миров.
Кто-то, кого я не понимаю,
смягчает мне сердце
нежностью.
В августовском снегу
раскрывается солнце —
ранний бунтарь —
цветок персикового дерева.
Распростертая на охровом лезвии
горного хребта,
замерзшая
женщина из гранита
кричит ветру
о боли своего пустынного лона:
Лунные
бабочки
ночью
сосут
ее груди
замерзшие.
И на моих веках
растет, более древняя,
чем мое тело,
слеза.


Портрет Гарсиа Лорки

В поиске внутренней силы
лобная
область смещается
вправо
и влево.
И в завихрении
лицевом
устанавливается
занавес с того света,
выгибаясь и расширяясь.
Животное
воет из носа,
намереваясь обрушиться,
разъяренное.
Грек прорывается
из очей его отдаленных.
Грек,
что заглушает, обвивая
андалузские холмы
его скул
и трепетную долину
его рта.
Гортань его скачет
из пределов своих,
требуя
полумесяц-наваху
вод остроконечных.
Разрежьте ее,
с севера на юг,
с востока на запад.
Пусть летит голова,
голова одинокая,
раненная волнами морскими,
черными…
И с висков завитки сатира,
пусть опадают,
словно колокольчики
на лицо —
античную маску.
Заглушите в ней
музыку леса,
пещерную,
укрытую
в носовых катакомбах.
Освободите его от нее,
и от рук его нежных,
и от землистого тела.
Но только разломите в ней,
перед тем, как запустить
в пространство,
дуги бровей его — мосты меж океанами —
Атлантическим
и Тихим.
Чтобы там, где глаза, —
корабли блуждающие,
кружились, не зная
ни гаваней,
ни берегов.


Danzón porteño

Была я виноградом желтым смерти
опьянена твоим, Буэнос-Айрес,
что ты выращиваешь на закатах,
на западе, на берегах холодных,
увидела я черный твой Пуэнте Альсина,
бандонеоном сжавшийся, и танго
твое, что среди волн Риачуэло
поломанные шлюпки танцевали.
Змеились волны ядовитой кровью,
и вместе с ними ржавые притоны
и мрачных фабрик скученные блоки
вздыхали, и из труб их доносились —
из недр их, из их грудей голодных —
незатихающие корчи плача.


От моего города — твоему городу

На другом берегу Рио-де-ла-Плата—
ты…
Задевая головки
звезд
моя мысль,
лунная слюна,
от меня — к тебе
плетет свое полотно.
Полотно невидимое,
что висит навесом
над городами — моим и твоим,
тенью
над куполами…
Тенью, что могла бы
камни разломить
на плесень любви!
От моего сердца — к твоему сердцу,
тянется, широкое и свободное,
сея любовь, решето…
Я привязываю его кончики
к кончикам твоих волос;
я ловлю клубок
твоих ног;
бросаю якорь в твои глаза —
в черное море…
Он еще падает:
я касаюсь кораллов твоих вен.
Теперь отдыхаю —
и утверждаюсь.
Но вот Рио-де-ла-Плата,
паук ядовитый, теперь,
паук
водяной,
поднимает землистые лапы,
чтобы порвать полотно.



Я буду спать

Кормилица, чьи руки — травы, зубы —
цветы, чьи волосы — в росе, ты землю
мне приготовь для простыни, из мха же,
из водорослей сделай одеяло.
Ты уложи меня, и спать я буду.
Поставь у изголовья мне светильник;
созвездие; какое ты захочешь:
прекрасны все; чуть наклони пониже.
Покинь меня… Бутоны распустились…
Пусть колыбель твою качает небо,
пусть птица пролетит — и ты забудешь
меня… Спасибо. Ах, еще вот просьба:
звонить он если будет снова, просто
скажи — пусть не звонит, скажи — ушла я…




Альфонсина Сторни ( 1892-1938 гг.) — аргентинская поэтесса, одна из наиболее ярких представителей латиноамериканского модернизма.






Поэзия Сторни эмоциональная, экспрессивная, порывистая, поражающая своей глубиной и исповедальностью.


Детство, юность.

Альфонсина родилась в мае 1892 г. в городке Сала-Капрьяска (итал. Sala Capriasca; Швейцария) в семье аргентинского пивовара, который некоторое время жил в Швейцарии. Девочка стала третьим ребенком у родителей, имя свое она получила в честь отца, Альфонсо Сторни.

Глава семейства занимался производством пива. «Альпийское пиво от Сторни и Сиа» пользовалось спросом. Правда, папаша Сторни и сам любил побаловать себя пенным напитком.

Мать, Паулина Мартиньони, вела хозяйство, воспитывала детей и помогала мужу. В 1880 г., когда Альфонсине было 4 года, чета Сторни вместе с родителями и детьми перебрались в Аргентину. В портовом городе Росарио отец открыл крошечную таверну.

Семья бедствовала — дела у отца шли все хуже. Чтобы выжить, мать организовала небольшую частную школу. Вскоре папаша совсем спился и умер, и Паулина стала во главе большого семейства, в котором к тому моменту было 6 детей. Она открыла «Швейцарское кафе» у вокзала.

Альфонсине приходилось с 10-ти лет помогать матери. Девочка забросила школу и работала посудомойкой, официанткой, уборщицей. Но альпийская кухня не особо пользовалась популярностью у аргентинцев, и заведение вскоре пришлось закрыть. Девочка пошла на фабрику головных уборов, где трудилась швеей – шила шапки.


Из швеи – в актрисы.

Быть может, мир никогда не узнал бы выдающейся поэтессы Сторни, если бы не пресловутый «господин случай».

В 1907 г. в Росарио на пасхальные праздники приехала небольшая театральная труппа под руководством Мануэля Кордеро. За 2 дня до выступления заболела одна из актрис. Кордеро заметил Альфонсину и предложил ей сыграть роль Марии Магдалины. Девушка решила попробовать. С того момента Кордеро долго уговаривал Паулину отпустить дочь.

Когда мать семейства дала свое согласие, жизнь девушки круто изменилась. Итак, Альфонсина примкнула к труппе, с которой за несколько лет исколесила всю страну. Она сыграла несколько ролей в разных спектаклях. Для фабричной девчонки, у которой не было возможности учиться, это стало большой жизненной школой.


Из актрисы – в учительницы.

Но в какой-то момент Альфонсина поняла, что с театром и странствующей жизнью пора заканчивать. Она решила вернуться в Росарио.

К тому времени мать вторично вышла замуж и переехала в соседний городок Бустинса, расположенный в 85 км от Росарио. Там Паулина вновь открыла небольшую частную школу, где преподавала музыку.

В 1909 г. в Коронде, небольшом городе в провинции Санта-Фе, проявив невероятное упорство и блестяще сдав вступительные экзамены, Альфонсина поступила учиться. Получила профессию учительницы начальных классов, она стала преподавать в провинциальной школе.

Параллельно она сотрудничала с местными журналами «Mundo Rosarino», «Monos y Monadas» и «Mundo Argentino». Первые публикации стихов в этих изданиях стали для Альфонсины начальной ступенькой в будущее (уже через год она начнет печататься в одном из лучших аргентинских литературных журналов, и имя ее загремит по всему континенту).


Первая любовь, первое разочарование.

Именно в Коронде девушка горячо влюбилась в некоего журналиста, который был старше нее и состоял в браке. Строить с Альфонсиной семейную жизнь он не планировал. Сохранив имя любимого в тайне, в 1911 г. она уехала в Буэнос-Айрес, чтобы затеряться в каменных джунглях огромного города. Будущая поэтесса бежала от любви и от кривотолков, будучи беременной.

В Буэнос-Айресе 21 апреля 1912 г., в год своего 20-летия Альфонсина произвела на свет Алехандро Альфонсо – своего незаконнорожденного сына, зачатого в страстной любви.


Альфонсина Сторни: Начало творческого пути.

Сторни работала кассиром в магазине и корреспондентом в журнале «Caras y Caretas». Управившись с делами, в редкие свободные минуты она уносилась в эфемерную страну поэзии. Альфонсина впоследствии признавалась: «Я писала стихи, чтобы не погибнуть».

В 1916 г. она опубликовала книгу «La inquietud del Rosal» («Беспокойство розового куста»), которая рождалась очень трудно — в муках творческих и финансовых. Тем не менее, несколько месяцев спустя на свет появился второй сборник — «Poemas de otoño» («Осенние стихи»). Конечно, ранние работы разительно отличаются от лирических произведений известной поэтессы, каковою Альфонсине было суждено стать позже. Но творчество начинающей писательницы привлекло внимание читателей, и отзывы критиков были очень благожелательными.

Вскоре автора пригласили на чествование известного аргентинского писателя Мануэля Галвеса (1882-1962), где Альфонсина впервые публично читала свои стихи. С того момента Сторни официально вошла в писательские круги Буэнос-Айреса, становясь все более известной на литературном поприще.

Чтобы обеспечить себя и сына, мать-одиночка, которая могла рассчитывать только на себя, продолжала преподавать и даже вскоре была назначена директором школы. А все свободное время она отдавала работе над следующей книгой.

В марте 1918 г. Альфонсина опубликовала книгу «El dulce daño» («Сладкая утрата»). Из-за переутомления и нервного истощения она была вынуждена отказаться от директорства.

Когда уходит день — у всех, у всех у нас
есть час предательский, есть сумеречный час…
….В тот час лишь об одном судьбу свою прошу —
не быть! И не живу, не мыслю, не пишу…

(«Усталость»; перевод с исп. И. Чежеговой.)

Но вскоре она перешла работать в другую школу рядовым преподавателем литературы. Также она сотрудничала с женским журналом «Atlántida» и продолжала писать. В 1919 г. вышел поэтический сборник «Irremediablemente» («Непоправимо»), получивший высокую оценку критиков.

Огромную роль в творческой жизни Сторни сыграл мексиканский журналист и поэт Амадо Нерво (1870-1919), один из основоположников латиноамериканского модернизма. Знаменитый мексиканец в 1919 г. перебрался в Аргентину, где служил послом своей страны. Они познакомились в столице на одном из литературных вечеров, где «божественный» Амадо обратил внимание на начинающую поэтессу.






Признание.

Буэнос-Айрес стал для скромной учительницы окном в мир. Надо понимать, что «испаноязычный мир» – это огромное культурное пространство, и заметное литературное явление мгновенно становится известным во многих странах.

Жизнь Альфонсины постепенно налаживалась. Наступили годы внешнего спокойствия, подобного штилю на море. Это было время, ознаменованное заслуженной славой, а значит, стабильностью и комфортом. Пришло материальное благополучие: росла популярность, издавались книги, сын вырос.

В это время поэтесса начала активно заниматься общественной деятельностью. В частности, она работала в Комитете по защите бельгийских сирот. Т.к. штаб-квартира Комитета находилась в уругвайской столице Монтевидео, Альфонсине приходилось часто там бывать.

В 1920 г. на одной из встреч с литераторами Уругвая она познакомилась и подружилась с замечательной поэтессой Хуаной де Ибарбуру (1892-1979), еще известной как Хуана де Америка. Позднее Хуана вспоминала: «Альфонсина была молода и выглядела счастливой … она распространяла вокруг себя волны обаяния и вызывала восхищение…Ее окружало самое лучшее общество… Альфонсина чувствовала себя почти Королевой».


На пике славы.

В 1920 г. вышла книга Сторни «Languidez» («Томность»), которая принесла поэтессе две награды: Муниципальную поэтическую премию и Национальную литературную премию.

Через год Сторни пригласили читать лекции в Университете Монтевидео. Чуть позже она выпустила сборник «Langides» («Томность») и создала студию в детском театре «Lovarden», где начала работать с детьми.

В 1922 г. уже именитой писательнице предложили преподавать литературу в престижной школе «Escuela Normal de Lenguas Vivas» (Общественная школа живых языков).

В 1925 г. был опубликован сборник стихов с реалистичным содержанием «Ohra» («Охра»), который выявил явный отход поэтессы от модернизма.

На следующий год вышел в свет небольшой сборник стихов в прозе «Poemas de Amor» («Стихи любви») – пронизанная любовью книжка, которая стала единственным прозаическим произведением Альфонсины Сторни. Эти «белые стихи» считаются одним из самых сильных творений поэтессы.

В предисловии книги она написала: «Эти стихотворения – простые фразы о разных состояниях любви…Книжица, которую я написала за несколько дней, не …претендует называться литературным произведением. Она едва осмеливается быть каплей в океане пролитых людьми слез…»

В своем дневнике о процессе рождения стихов Альфонсина написала следующее:

«Пишу эти строчки подобно медиуму, под диктовку таинственных существ… Они теснятся …несутся, толкаясь, к моей руке …и мне порой страшно.»

Затем в творческой жизни поэтессы произошло еще одно значимое событие: она стала пробовать перо в качестве драматурга, и публика встречала ее работы восторженно. Так, в 1927 г. была издана пьеса «lamo del mundo: comedia en tres actos» («Мастер мира: комедия в трех действиях»), а в 1932 г. вышла пьеса «Dos farsas pirotécnicas» («Два пиротехнических фарса»).

Зимой 1933 г. в Буэнос-Айресе состоялась важная для поэтессы встреча с Федерико Гарсия Лорка (1898-1936), знаменитым испанским поэтом и драматургом, который в то время путешествовал по Латинской Америке. Альфонсина потом очень эмоционально описала эту встречу. Наверное, это был последний счастливый момент в ее жизни, ведь вскоре у женщины обнаружили злокачественную опухоль груди.

Но работа была ее отдушиной, и в 1934 г. был опубликован поэтический сборник «Mundo de siete pozo» («Мир из семи колодцев»).






Альфонсина Сторни: Последняя любовь.

В 1922 г. произошло важнейшее для Сторни событие — в Уругвае она познакомилась с выдающимся аргентинским писателем, прозаиком с мировым именем, Орасио Кирога ( 1878–1937). Их бурный роман был быстротечным, как внезапный летний ливень. Хотя впоследствии они дружили, Орасио многие годы поддерживал Альфонсину морально и материально.

В 1937 г. Кирога узнал о своей неизлечимой болезни (рак желудка) и покончил с собой.

Конечно, эта смерть стала большим ударом для женщины, пораженной тем же страшным недугом. Альфонсина считала, что самоубийство – личный выбор, на который имеет право каждый человек. Она продолжала писать, но невыносимая тоска, одиночество и страх перед болезнью все больше одолевали поэтессу.

Как себя обману я? Ведь я знаю давно:
все, что мною любимо, все умрет все равно.
Суждены на роду мне, видно, беды одни:
трижды розы сажала, трижды гибли они.
Так в руках моих гибнет все, что я берегу…
Все теряю, теряю, и забыть не могу.

(«Моя судьба», перевод с исп. И. Чежеговой)



Мужененавистница или разуверившаяся Ассоль?


Ключевые темы, повторяющиеся в произведениях Сторни, включают природу, гуманизм, смерть, проблемы семьи и женщины.

Поэзия позднего периода ее творчества исполнена эротизмом, несвойственным для испаноязычной литературы того времени, а также новыми феминистскими идеями — сборники «Mundo de siete pozos» («Мир из семи колодцев», 1934) и «Mascarilla y trébol» («Маска и трилистник», 1938).

Многие произведения Сторни фокусируются на теме унижения женщин мужчинами. Однажды в своих стихах поэтесса назвала мужчин «el enemigo» — «враги».

Поэтому большинство критиков считали ее мужененавистницей. Но это было не так, просто почему-то так и не доплыл до истомившейся в ожидании Альфонсины ее капитан Грэй.



Самоубийство


Весной 1935 г. Альфонсина была прооперирована, после операции ей предстояло пройти курс лучевой терапии. Процедуры химиотерапии поэтесса переносила настолько болезненно, что прервала лечение, не доведя его до конца.

В 1937 г. свел счеты с жизнью «безумец» Орасио Кирога, любовник, друг, большой Поэт. Под впечатлением этого трагического события поэтесса написала свой последний сонет «Voy a dormir» («Я иду спать»), который она отправила в редакцию газеты «La Nación» в октябре 1938 г.

Тоска от одиночества и страх перед болезнью, одолевающие ее все больше, сильно сказались на эмоциональном состоянии поэтессы. Альфонсина оставила преподавательскую деятельность, стала редко выходить на улицу, часто впадала в депрессию.

В воскресенье 23 октября 1938 г. она приехала в курортный городок Мар-дель-Плата. А во вторник, 25 октября, около 1 ч. ночи Альфонсина вышла из гостиницы и больше туда не вернулась. Ее следы на песке бухты «La Perla» вели в одну сторону — к морю… Ранним утром рабочие обнаружили бездыханное тело поэтессы на берегу океана. На столе гостиничного номера лежала коротенькая записка, в которой красными чернилами было написано: «Я бросилась в море». И все.

Тело поэтессы было перевезено в Буэнос-Айрес и похоронено на кладбище Чакарита.

Вместе с некрологом в газете было напечатано ее предсмертное стихотворение: «Voy a dormir».





Память — океан


На месте гибели поэтессы в 1942 г. был установлен памятник работы видного аргентинского скульптора Луиса Перлотти (1890-1969).

Она любила море, много о нем писала. Так и запечатлел ее скульптор – стоящую на скале, с замирающим сердцем взирающую на океан, в надежде увидеть алые паруса ЛЮБВИ.

…Когда-то в одной из своих дневниковых новелл Альфонсина написала:

«Всем своим существом зову я тебя, но ты не вернешься. Сейчас, когда мы далеки, из смертного твоего существа я извлекаю газообразный фантом, который смотрит твоими глазами и ласкает твоими руками… Он мой, полностью мой. Я закрываюсь с ним в комнате и …когда … никто не видит,…я беру его на руки и… качаю, качаю пустоту…»






Любопытные факты

- В Южной Америке полно мужчин с именем Альфонсо, а вот Альфонсина, пожалуй, была только одна. Возможно, столь редкое имя отразилось на ее характере, твердом, независимом и решительном.

- Есть несколько версий о дате рождении Альфонсины, чаще всего называют 22 и 29 мая. Существует даже легенда о том, что девочка родилась посреди моря, в плывущей лодке.

- В семье Сторни все говорили по-итальянски. Именно этот язык был для Альфонсины родным, но за всю свою жизнь она не написала на нем ни строчки, кроме нескольких писем матери.

- Первую в своей жизни книгу — это был букварь, по которому девочка училась читать, — она попросту украла.

- В 1923 г. журнал «Somos» проводил общественный опрос и просил назвать имена любимых молодых поэтов. 30-летняя Альфонсина Сторни оказалась на одном из первых мест.

- В возрасте 12 лет Альфонсина написала свое первое стихотворение, которое она сунула матери под подушку. Это было печальное стихотворение о …смерти.

- Преподаватель, критик, поэт, эссеист, переводчик — Сторни не признавала женских окончаний в профессиях.

- Сын поэтессы, Алехандро (исп. Alejandro Alfonso Storni) умер 19 декабря 2009 г. в Буэнос-Айресе в возрасте 97 лет.

- Вопреки утверждениям биографов поэтессы, что она бросилась в море с волнореза, до сих пор бытует легенда, что Альфонсина медленно входила в море, пока не скрылась в волнах.

- Точно не известно, действительно ли поэтесса сама свела счеты с жизнью или произошел несчастный случай во время ночного купания. Скорее всего, этого уже никто никогда не узнает.

- Уход Альфонсины Сторни вдохновил известного аргентинского композитора Ариэля Рамиреса (исп. Ariel Ramirez; 1921–2010) и замечательного поэта Феликса Луна (исп. Felix Luna; 1925-2009) на создание песни «Альфонсина и море» (исп. «Alfonsina y el Mar»). Эту красивую песню исполняли многие певцы, в том числе блистательная Мерседес Соса (исп. Mercedes Sosa; 1935-2009). ↓





https://vk.com/@etud_club-alfonsina-storni-okean-nerastrachennoi-lubvi - Альфонсина Сторни: Океан Нерастраченной Любви