Алёша поднял голову; он не плакал, смотрел он, впрочем, не на Ракитина...
- Знаешь никакой этой кротости прежней твоей нет. Осердился, что ли? Обидели?
- Отстань! - проговорил вдруг Алёша, устало махнув рукой.
- Ого, вот мы как! Совсем стали покрикивать! Это из ангелов-то. Ну, Алёшка, Я всё же тебя за образованного человека почитал...
Алёша наконец поглядел на него.
- Да неужели же ты верил серьёзно? - воскликнул Ракитин, переходя в самое искреннее изумление.
- Верил, верую и хочу веровать, и буду веровать, ну чего тебе ещё! - раздражительно прокричал Алёша.
- Да ровно ничего, голубчик. Фу, да этому тринадцатилетний школьник теперь не верит. Так ты вот и рассердился на Бога-то своего, взбунтовался, чином, дескать, обошли, к празднику ордена не дали! Эх, вы!
- Я против Бога моего не бунтуюсь, Я только "мира его не принимаю", - криво усмехнулся вдруг Алёша.
- Что за белиберда? - спросил Ракитин.
Алёша не ответил.

- И в третий день брак бысть - читал отец Паисий. - Зван же был Иисус и ученици его на брак.
У неё тоже счастье - неслось как вихрь в уме Алёши - жалкие слова надо прощать, непременно. Без них горе было бы слишком тяжело у людей...
- И не доставшу вину, глагола мать Иисусова к нему: вина не имут - слышалось Алёше.
Глагола мати его слугам: еже аще глаголет вам, сотворите.
Глагола им Иисус: наполните водоносы воды, и наполниша их до верха.
И глагола им: почерпите ныне и принесите архитриклинови, и принесоша.
Якоже вкуси архитриклин вина бывшего от воды, и не ведяше откуда есть: слуги же ведяху почерпшии воду: пригласи жениха архитриклин.
И глагола ему: всяк человек прежде доброе вино полагает, и егда упиются, тогда хужшее: ты же соблюл еси доброе вино доселе.
Алёша: " Но что это, что это? Ах да... ведь это свадьба... да, конечно. Вот и гости, вот и молодые сидят, и весёлая толпа, и премудрый архитриклин Но кто это? Кто? И он здесь? Да ведь он во гробе.... Встал, увидал меня и идёт сюда.
Да, к нему, к нему подошёл сухенький старичок. Гроба уже нет, лицо старичка всё открытое глаза сияют. Как же это, он, стало быть, тоже на пире, тоже званный на брак в Кане Галилейской...
- Тоже, милый, тоже зван, зван и призван. Что не видать тебя... пойдём и ты к нам.
Голос его, голос старца Зосимы... Да и как же не он, коль зовёт?
- Веселимся - продолжает сухенький старичок. - Чего дивишься на меня? Я луковку подал, вот Я и здесь. И многие здесь только по луковке подали, по одной только маленькой луковке... Что наши дела? И ты, тихий, и ты, кроткий мой мальчик, и ты луковку сумел подать алчущей. Начинай, милый, начинай, кроткий, дело своё!
Что-то горело в сердце Алёши, слёзы восторга рвались из души его... Он простёр руки, вскрикнул и проснулся.
Опять гроб, и тихое, важное, раздельное чтение Евангелия. Но Алёша уже не слушал, что читают.

Через три дня он вышел из монастыря, что согласовалось и со словом покойного старца его, повелевшего ему "пребывать в миру".