В любую эпоху и практически в каждой стране находились люди, с превеликим удовольствием игравшие при власть имущих роль шутов, — этаких узаконенных «дураков». (Впрочем, эта «добрая» традиция не перевелась и поныне...) Но что же все-таки связывало венценосных особ и «дураков» — желание внести некое разнообразие в скучное дворцовое существование и возможность ежедневно видеть того, кто «глупее», демонстрация некоего социального статуса или желание хотя бы иногда все-таки слышать правду или намек на нее?

Назвать сколь-нибудь определенное время возникновения шутовства просто не представляется возможным — кажется, шуты были всегда. Так, в некоторых повествованиях античных хронистов о древних культурах (например, того же «отца истории» Геродота) нередки упоминания о людях, выполнявших шутовские роли. Частенько это были «карлы», люди с какими-то физическими недостатками или аномалиями. Одно из первых письменных упоминаний о придворных шутах относится к эпохе правления персидского царя Дария I (середина I тысячелетия до н.э.). После победы («усмирения») полководца Дадаршиша над взбунтовавшейся легендарной страной Маргианой во дворце Дария было организовано грандиозное пиршество. Сотни туш быков, овец и свиней, горы птицы, зажаренных тут же на огромных вертелах, реки вина, полуобнаженные танцовщицы и музыканты, жонглеры и шуты. Причем роль одного из главных помощников распорядителя празднеств, длившихся пять дней и пять ночей, выполнял некий придворный «карла» (вероятно, шут) по имени Шуассу.

Сохранилось короткое, но достаточно емкое описание этого первого исторического придворного шута: низкорослый, горбатый, плешивый и почти беззубый старик. «...Из земли ханаанской (Финикия)... лицом ал, словно котел медный на огне раскаленный, слюной брызжущий...». Какие шутки мог «откалывать» сей малопривлекательный уроженец Финикии на шутовской службе Дария, можно только догадываться — таких подробностей переборчивая госпожа История не сохранила...

В античной Греции, если и существовали придворные «дураки», то их роль и статус были особенными. Если вспомнить историю культуры Древней Греции, в которой едва ли не главенствующую роль играло желание хоть в чем-то быть подобным богам, в равной степени развивая красоту тела и духа,, то станет понятным, почему шуты-уродцы не пользовались популярностью. Грекам вполне хватало театральных пьес и уличных дураков-юродивых. Правда, эти больше философствовали и обличали. В шутовской форме. Скажем больше, даже такого классика басни, как Эзоп, также имевшего физический недостаток — большое родимое пятно на лице, вполне можно отнести к придворным шутам. С определенными оговорками, конечно, и все же...

После падения Римской империи шуты на некоторое время исчезают из поля зрения — не до них было. Впрочем, здесь нужно сделать оговорку: если о шутах не сохранилось письменных упоминаний, то это не означает, что их не было вовсе. Ну, а кроме того, в раннем и среднем средневековье, когда главенствующей европейской религией стал католицизм, утверждавший, что «смех есть не что иное, как проявление сатанинского начала, кривляние, подобное ужимкам обезьяньим, тварей бездушных, коих сотворил к печали господа, в осмеяние его детища — человека...», смеяться, равно как и смешить, иной раз было просто небезопасно! Отсюда и всячески притеснения, которые претерпевали шуты раннего средневековья. В Кельне, например, долгое время существовал закон, согласно которому шутам, если только они не сопровождают какую-либо знатную особу, вообще запрещалось входить в город. Исключение составляли ярмарочные дни. Нарушивших закон ждала показательная прилюдная порка. Кроме того, практически повсеместно шуты или, если угодно, скоморохи были ли-шены элементарных гражданских прав, их третировали наравне с палачами и преступниками. Но вот парадокс — одновременно с этим юродивые, шуты и скоморохи (они же актеры и фигляры), считавшиеся людьми «не от мира сего», пользовались у простого народа определенным уважением и любовью.

На рубеже XIII — XIV столетий начинается возрождение шутовства: теперь иметь в свите шута не только модно, но и престижно — это нечто вроде показателя статуса. Меж тем, шут, мотивируя свои действия непониманием и безумием — «божьей болезнью» — жестоко злословил, безнаказанно высмеивал узаконенное и священное. Как в духовной, так и в светской сферах злоязычный фигляр легко превращал самое святое и возвышенное в низменное. Под защитой дурацкого колпака смешное слово и поведение пользовалось признанными привилегиями. «Дураки служат потехой величайшим властителям: иные без них ни трапезовать, ни прогуливаться, ни даже единого часа прожить не могут... Глупые выходки шутов, их прибаутки, хохот, балагурство монархам всего больше по нраву. Примите в расчет и то немаловажное обстоятельство, что они, дураки, бывают вполне искренни и правдивы». Иной раз случалось, что владетельные особы возводили придворных шутов-буффонов в ранг своих министров и советников. Впрочем, это редкие исключения. В основном же шут раннего средневековья — одаренный актер-универсал: чтец-декламатор и пародист, музыкант и музыкальный эксцентрик, акробат и дрессировщик. Репертуар потешника столь же многообразен, как неисчерпаемы виды глупости. Намекая на злободневные события, издеваясь над собой и кружающими, он один исполнял целые сценки, вызывая порой гомерический хохот зрителей. Чего только стоили его язвительные остроты, помноженные на скабрезную жестикуляцию и внешний вид!

Как же выглядел шут того времени? Описание шута XIII века весьма наглядно в «Перцифале» привел Вольфрам фон Эшенбал:

...И в тот же вечер сыну сшила из мешковины балахон, подобье неких панталон и туфли из телячьей кожи, что и на туфли не похожи.Да с погремушками колпак, что скажешь? — вылитый дурак!

Тут необходимо сказать, что нередко шутовской колпак имел несколько концов. «Дураки» брили усы, бороду и голову, оставляя вокруг макушки венчик волос, носили короткие рубахи с рукавами до локтей. К обуви, если таковая была, также пришивали бубенцы. Кроме того, шутовской костюм предполагал наличие еще и «профессиональных» аксессуаров: погремушки — надутого свиного или бычьего пузыря, наполненного горохом, и марота — сорокасантиметрового резного жезла с навершием в виде смеющейся головы то ли джокера, то ли самого черта. Марот не был обязательным атрибутом — некоторые придворные шуты предпочитали носить дубинку. Заметим также, что состоятельные и следившие за своим «имиджем» особы, содержавшие в своих свитах шутов, одевали их в свои «родовые» цвета. Правда, шуты и тут откалывали номера — они, словно в насмешку над родовыми привилегиями и статусами своих господ, шили костюмы в стиле домино, или вообще из лоскутов! Впрочем, среди этой пестрой массы были и такие, которые одевались по последней моде, и только по шутовскому жезлу-мароту можно было определить, кто перед вами.

С XIV века костюм шута претерпел некоторые изменения — его увенчивали парой птичьих крылышек, что напоминало атрибут ловкого и изворотливого Меркурия — изобретателя лиры, бога красноречия, знатока магии и астрологии, покровителя... плутовства и воровства. В XV веке складывается окончательный, классический тип шута в экстравагантной одежде, известный по миниатюре, скульптуре, светской и храмовой живописи. Теперь его колпак с ослиными ушами, соединенный с круглым фестончатым воротником, стал в Западной Европе популярным символом мировой глупости. На ослиные уши и фестоны оплечья подвешивали колокольчики. В XVI веке на «дурацких» капюшонах крылышки сменяются «петушиным» гребешком. Пестрый наряд шутов (жилет, узкие штаны-чулки) кроили по последней шутовской моде — из тканей контрастных цветов (mi-parti), из разноцветных лоскутков-выкроек составляли узоры. Снизу жакет оформляли фестонами с бубенчиками. На поясе шута висела сумка или кошель. Иногда костюм шута был кричащего красного цвета, который ассоциировался у ригористов с адским пламенем, уготованным паяцу. Кукла-марот служив своеобразным маленьким двойником самого шута с которым тот нередко вел беседу. Ну, и завершал образ шута грим нанесение на лицо ярких цветных пятен, подведение глаз и бровей.

На картинах и миниатюрах того времени шутов которые по поверьям были в некой связи с сатанинскими силами, нередко изображали вместе «богопротивными» созданиями: черными котами, свиньями и прочими. Так, например, в инициале «Е» английских статутов пьяница-шут сидит верхом на поперечной перекладине буквицы с кубком ( в одной руке и ручной птицей в другой рядом дрессированные собаки и грызущая орех белка — знак грехопадения. Сценка на верхнем бордюре дает понять, что фигляр духовно слеп: собака с двойной флейтой аккомпанирует вокальному дуэту совы и обезьяны, поющих по книге с нотными знаками. В христианской символике сова, предпочитающая сумерки евангельскому свету, — пособница дьявола, эмблема иудеев и еретиков.

В готических маргиналах она вместо сокола помогает обезьяне охотиться на птиц, то бишь, отделять человеческие души от бога. На гравюре по рисунку Брейгеля Старшего сова, как знак безумия и еретического вздора, восседает на руке шута. На некоторых миниатюрах того времени шуты и вовсе предстают в роли дьявольских пособников: в инициале к пятьдесят второму псалму французской Псалтири середины XIII века демон с крючьями вручает паяцу-безумцу большой ключ (от врат ада?). А чуть дальше нечистый вместе с шутом поедают рыбу. И это тоже-аллегория, указывающая на грех шутовства и лицедейства — ведь рыба древний тайный знак христианства. В некоторых случаях шутов изображали но обнаженными, это аллегорически указывало то, что они в придачу ко всему, бросают недвумысленный вызов нравственным устоям. На картине «Семь смертных грехов» аллегория «греховного сладострастия» передана жанровой сценой: в шатре на лоне природы светская компания проводит время в любовных утехах. Буффона, потерявшейго штаны, наказывают ударами половника — намекая на склонность к чревоугодию: ведь шуты выступали носителями таких пороков, как обжорство и пьянство. В церковном искусстве XIV — XV веков срамные действия шута, обратившегося голым задом к собранию прихожан, знаменовали сверхчеловеческую гордыню, сатанинское презрение ко всему свету. А в резьбе сидений хора церкви в Бордо «разоблачитель и разоблачающийся одновременно» фигляр присел на корточки над увенчанной крестом «державой» — эмблемой мира. В готической скульптуре известны дьяволы в той же недвусмысленной позе. Или другой пример — французский Легендарий.

Так вот там в «Игре с Библией» вместо языческого мага и пророка Валаама говорящую ослицу оседлал голый шут. Животное встало на дыбы, испугавшись не грозящего божьего посланца, а выставленного напоказ... зада шута! Так могли вести себя только колдуны, ведьмы, еретики и сам сатана. Эразм Роттердамский, присутствовавший как-то на пиру у одного из вельмож, в «Разговорах запросто» сделал такую запись: «...В этот момент нередко появляются шуты: нет более гнусной породы людей, но ты не поверишь, какое удовольствие для немцев их мерзкие проделки. Они так поют, галдят, орут, пляшут, топают, что, кажется, вот-вот обрушится потолок, и сосед не слышит соседа. Но все уверены, что в этом и состоит радость жизни!». Полный разврат на фоне богобоязненного, целомудренного и благородного рыцарского общества, как его многие себе представляют (кстати говоря, совершенно ошибочно!) Словом, шуты и иже с ними становятся этакими козлами отпущения.

Все это так, и, тем не менее, у шутов были даже свои профессиональные объединения! Первое сообщение об организации Клевского «Ордена дураков» относится к 1381 году. А к XV веку шутовские гильдии процветали по всей Европе, особенно во Франции и Бельгии, объединяя мелких судейских чиновников, школяров, представителей «деклассированной» городской богемы. В это время в Париже существовали четыре большие «дурацкие корпорации», которые регулярно устраивали смотры-парады, пародирующие выступления епископов, словопрения судей, въезды королей в города и т.д. Так во Франции появился неофициальный, народный праздник — День дурака. Судя по маргинальным рисункам со сценами коллективных танцев буффонов, какие-то первичные «дурацкие общества» возникали и раньше. Сама жизнь — постоянный «праздник глупцов» — такова идейная подоснова этих ассоциаций. В то время, как короли и князья играли односторонне официальную «комедию», шуты повторяли ее по-своему, разыгрывая короткие «дурацкие пьесы» — сотти. В XVII веке сотти достигли апогея своей популярности... и прекратили свое существование. Среди самых известных шутов Европы позднего средневековья можно упомянуть несколько неординарных личностей. Ну, во-первых, это Франсиско Лесканно, принадлежавший испанскому принцу Валтасару. Родился Франсиско между 1626 и 1630 годами в горном селе Валькерас, неподалеку от Мадрида. На одном из портретов, изображающих Франциско Лескано, этот шут — неряшливо одетый подросток с крупной головой, большим зобом и постоянно открытым ртом. Одутловатое лицо с седловидным носом, широко расставленные, совершенно бессмысленные глаза, низкий лоб и непропорционально короткая фигура с толстыми кривыми ножками — характерные признаки больного кретинизмом. По воспоминаниям современников, Франсиско нес сущую околесицу, причем разобрать, что он говорит, стоило немалого труда. В начале Валтасар разрешал шуту присутствовать на всех пиршествах и светских приемах, но после того, как Лескано несколько раз в прямом смысле прилюдно нагадил посреди залы приемов, принц ограничил его появления. Умер Лескано в 1649 году после очередной обильной попойки и столь же обильного бития. Совсем другим был шут кардинала-инфанта Фландрии Фердинанда — Себастьян де Mopp: короткие кривые ноги, вместо кистей рук бесформенные культяпки, крупная квадратная голова с шапкой темных волос, бугристый лоб, искривленный нос с вдавленной переносицей и глубокий взгляд умного, много страдавшего человека. Причиной физических недостатков Себастьяна де Морра явилась тяжелая наследственная болезнь, называемая остеохондродисплазия, при которой из-за недостатка гормона нарушается рост хрящевых и костных тканей. Поэтому у Морра были нарушены все пропорции тела. Но умственные способности, психика и сексуальные способности у таких людей остаются совершенно нормальными. Более того, многие больные этим недугом стали писателями, артистами, художниками, имели семьи и многочисленных любовниц. Судя по свидетельствам современников, де Mopp был на редкость умным и ироничным человеком, обладал недюжинной физической силой, а списку его любовных побед позавидовал бы и Казанова. Совсем другого рода был любимый придворный шут французских королей Генриха III и Генриха IV— Шико. В отличие от многих литературных героев, созданных фантазией А.Дюма-отца, Шико — вполне реальный персонаж. Возможно, немного приукрашенный, но все же реальный.

Шико, он же Жан-Антуан д’Анжлер, родился в 1540 году в Гаскони. Достигнув определенного возраста, он, по примеру многих мелких дворян-земляков, покинул отчий дом в поисках лучшей судьбы. Сначала он служил солдатом под началом савойского маркиза де Вилара, который был отцом Мадлен Савойской, жены герцога Майенского. Позже служил королям Франциску II и Карлу IX, при которых занимал весьма важные должности. Затем стал любимым шутом Генриха III, а потом и Генриха IV. В самом начале службы Шико был ярым католиком и принимал самое активное участие в религиозных войнах. Некоторые историки-исследователи того времени утверждают, что он, вместе со своим братом Раймондом даже принимал участие в убийстве Франсуа де Ла Рошфуко, одного из лидеров гугенотов во время Варфоломеевской ночи. В 1574 году за проявленную доблесть и преданность Шико получил звание лейтенанта. Он служил Генриху III с огромным усердием и преданностью во времена религиозных войн. Тем не менее, со временем его религиозное рвение поумерилось, и он стал приверженцем веротерпимости. Как человек глубоко религиозный, он прекрасно понимал, что прелюбодеяние — грех, но устоять перед соблазном не мог, за что был неоднократно гоним и бит.Однажды некий доброжелатель шепнул господину Шико, что он «перебегает» дорогу самому принцу крови. В ответ Шико только выразительно посмотрел на свою шпагу, а эта шпага не уступала самому графу де Бюсси и была одной из лучших во Франции! Да, Шико был одним из лучших фехтовальщиков и... изрядным задирой! И это при том, что он был прекрасно образован, знал несколько европейских языков, прекрасно разбирался в политике. Нередки были случаи, когда сам Генрих III, как, впрочем, и Генрих IV, не говоря уже о министрах и придворных, шли к нему за самыми разнообразными советами. Ему было позволено говорить все! Современники Шико вспоминали, как несколько раз лично присутствовали при беседах короля и его шута, в ходе которых шут совершенно спокойно и безнаказанно называл короля дураком! Шико любил славно поесть и так же выпить, а посему бывал частым гостем во всех мало-мальски приличных кабачках и борделях Парижа, оставаясь при этом хорошим семьянином. В числе его друзей и знакомых были как друзья и сторонники короля, так и его противники — Шико умел наладить контакты со всеми! Вполне естественно, что и врагов-завистников у него было предостаточно. Впрочем, их происки, невзирая на все старания, разбивались о расположение короля к Шико — он был для него самым близким другом. Король и шут почти все время были неразлучны, и Шико оберегал Генриха Валуа, как мать оберегает ребенка. Беда пришла, когда в мае 1588 года из-за восстания в Париже («День баррикад») король Генрих III бежал в Шартр. В ответ на «трусость» короля восставшие парижане объявили его низложенным. И Генрих III, заключив соглашение с Генрихом Наваррским, двинулся с ним на Париж, но был убит монахом - приверженцем Гизов. После убийства Генриха III Шико сразу же признал Генриха IV новым королем и остался при дворе в большом почете. Он воевал вместе с ним в битвах при Иври и Арке. В 1591 году придворный шут Шико стал жертвой покушения при осаде Руана.Последней коронованной особой в Западной Европе, имевшей шута, был английский король Карл I, казненный в 1649 году.

На Востоке Европы также существовали традиции шутовства. Русские князья, например, содержали при себе целый штат шутов-скоморохов, которые в принципе выполняли те же функции, что и их западные собратья. Правда, русские шуты-скоморохи выступали не только «пред ясны очи» своих властителей, но и на всевозможных ярмарках, в балаганах. Во времена монголо-татарского нашествия эти традиции были несколько подзабыты. Возрождение института шутовства на Руси началось, как и водится, неожиданно и страшно. История царствования Ивана IV буквально переполнена разного рода сюжетами, так или иначе связанными с царским шутовством. При дворе был целый штат скоморохов, служивших непременным атрибутом на почти ежедневных пиршествах. Причем функции эти не стеснялись брать на себя даже люди, происходившие из знатных родов. Так, наиболее известным шутом Ивана Грозного был князь Осип Гвоздев. Дело не ограничивалось забавами в часы досуга. Практически царь сам возложил на себя обязанности скомороха, лицедея. В 1565 году Грозный, учредив опричнину, перенес свой двор в Александровскую слободу (ныне Александров Владимирской области). Конечно, такой поступок диктовался рядом политических соображений. Однако была и другая сторона. Слобода стала своего рода шутовской столицей, зеркальным отражением столицы подлинной, Москвы, в которой находилась резиденция митрополита Московского и всея Руси. Дальше — больше. Царь создал в Александровской слободе пародию на православный монастырь. Монахами стали приближенные опричники, игуменом — царь. Длительные церковные службы сменялись неистовым разгулом и кровавыми казнями. Загадочная история произошла в 1575 года, когда Грозный объявил царем придурковатого татарского князя Симеона Бекбулатовича, а сам принял титул князя московского.

При Петре штат придворных шутов насчитывал двадцать четыре человека. Причем царь, любивший все делать сам, не ограничивался их представлениями, а сам изобретал и принимал участие в разного рода шутовских действах. Созданный им «всешутейший и всепьянейший собор» во главе с «князем-папой» Никитой Зотовым, а по его смерти — Петром Ивановичем Бутурлиным, включал в себя ближайших сподвижников Петра.

Все важнейшие государственные события: военные победы, дипломатические успехи и личные праздники, отмечались шутовскими выходками — ряженые члены собора на санях, запряженных свиньями, козлами, собаками, разъезжали по столице, врывались в боярские дома и заставляли хозяев принимать участие в общем веселье. Склонность царя превращать в шутов представителей древнейших русских аристократических родов напоминала боярам худшие времена Ивана Грозного. Особым разгулом сопровождалась состоявшаяся в 1720 году шутовская свадьба князя-папы И.Бутурлина. Действо это граничила с кощунством — ведь пародировалось одно из важнейших церковных таинств. Свадебную процессию возглавляли Петр и Александр Меншиков, одетые в костюмы матросов и бившие в барабаны...

После смерти Петра I его преемники согласно европейской моде отказались от шутов, отдавая предпочтение забавам другого рода: театру и балам с фейерверками.

Впрочем, шутовство не кануло в Лету. Не так давно его решили возродить в Англии. В газете «Таймс», а затем на сайте English Heritage появилось объявление: «Требуется шут. Обязательное условие — веселый нрав и готовность работать по выходным. Оплата по договоренности». «Думаю, настало время, когда в Британии снова должен появиться государственный шут», — сказала репортерам менеджер English Heritage Трэйси Борман. — Правда, современный шут будет веселить публику не в королевском дворце, а на летних праздниках, устраиваемых English Heritage в разных местах страны». Отбор кандидатов будет происходить на историческом фестивале в Стонли-парк, графство Уорикшир. Жюри вынесет решение, принимая во внимание реакцию зрителей. Полный наряд шута, включая колокольчики, каждый претендент должен подготовить сам. Организаторы обеспечат только бычий пузырь на палочке — обязательный атрибут средневековых шутов, которым те колотили по головам гостей рангом пониже.

Итак, да здравствуют шуты?!

[показать]

http://moskvaforum.moibb.ru/viewtopic.php?f=21&t=4237