То ли буря, то ли вьюга 
снегу в косы намела...
- Ну, подруга! 
- Что, подруга? 
Вся ли молодость ушла? 

Вся ли в поле рожь поспела? 
Ежевика отцвела? 
Все ли песни перепела? 
Все ли слёзы пролила? 

...То ли просто помолчала, 
то ль чего подождала. 
Кабы мне начать сначала, 
я бы так же начала. 

Так же до свету вставала, 
те же делала дела, 
то же пела, что певала, 
тех же деток родила. 

Наша песня - наши дети. 
Им - и петь, и видеть вновь: 
сколько песен есть на свете, 
и все песни - 
про любовь! 

От неё себя не спрячешь, 
не уйдёшь в густую рожь. 
...А всех слёз не переплачешь. 
И всех песен не споёшь. 

1975

Тревогой, болью и любовью, 
и светлой радостью горя, 
сияла роща Притамбовья 
посередине сентября. 

Она сияла, трепетала 
над коченеющим жнивьём... 
Так вот чего мне не хватало 
в великом городе моём! 

Лесного чистого рассвета, 
тропы в некошеном лугу. 
И вдруг подумалось: уеду. 
Уеду! Хватит. Не могу. 

Но только снова, только снова 
замру у Вечного огня, 
когда глазами часового 
Россия глянет на меня. 

Когда, родимые до боли, 
как первый снег, как вдовий плат, 
как две берёзки в чистом поле, 
два этих мальчика стоят. 

И боль немеркнущего света 
всё озаряет синеву... 
Кому отдам? Куда уеду? 
Кого от сердца оторву? 

1973

Сядем, что ли. 
Выпьем, что ли. 
Друг на друга поглядим. 
Что такое бабья доля - 
и о том поговорим. 

Бабья доля - 
в чистом поле 
бирюзовая трава, 
незабудки на подоле 
и на кофте кружева. 

Бабья доля - 
прощай, воля! 
Обручальное кольцо. 
А ещё бывает доля - 
уголочком письмецо. 

Вот тогда 
на нём сойдётся 
чёрным клином белый свет: 
и жива, и сердце бьётся, 
а и доли больше нет. 

Бабья доля - 
бабья доля. 
Нас она не обошла. 
В сорок третьем бабья доля 
смертью храбрых полегла

Полегла, 
да снова встала - 
всё по-бабьи поняла: 
мир из пепла поднимала! 
Ребятишек подняла. 

Огляди края родные, 
стань на волжском берегу: 
этой доли 
по России - 
как ромашек на лугу. 

И как выйдешь в чисто поле, 
всё припомни, 
оглянись - 
этой доле, нашей доле, 
бабьей доле 
поклонись. 

1973
 

На огромной клумбе у вокзала, 
ветром наклонённая к земле, 
поздняя ромашка замерзала, 
трепеща на высохшем стебле. 

Выгибала тоненькое тело 
и сопротивлялась, как могла. 
Словно до последнего хотела 
быть хоть каплей летнего тепла! 

...Поезда вдали гудели встречным. 
Люди шли, от ветра наклонясь. 
И ромашка чем-то бесконечным 
показалась каждому из нас. 

Чистой веткой молодой берёзки. 
Тополиным пухом по весне. 
Первым снегом. Брызгами извёстки 
на ещё не крашеной стене... 

Не одно, наверно, сердце сжалось: 
что поделать - каждому своё! 
Только в сердце врезалась не жалость - 
маленькое мужество её. 

На бессмертье я не притязаю. 
Но уж коль уйти - не тосковать. 
Так уйти, чтоб, даже замерзая, 
хоть кому-то душу согревать. 

1972
 

Вспыхнула алая зорька. 
Травы склонились у ног. 
Ах, как тревожно и горько 
пахнет степной полынок! 

Тихое время заката 
в Волгу спустило крыло... 
Ах вы, ребята, ребята! 
Сколько вас здесь полегло! 

Как вы все молоды были, 
как вам пришлось воевать... 
Вот, мы о вас не забыли - 
как нам о вас забывать! 

Вот мы берём, как когда-то, 
горсть сталинградской земли. 
Мы победили, ребята! 
Мы до Берлина дошли! 

...Снова вечерняя зорька 
красит огнём тополя. 
Снова тревожно и горько 
пахнет родная земля. 

Снова сурово и свято 
Юные бьются сердца... 
Ах вы, ребята, ребята! 
Нету у жизни конца. 

1972
 

Подари мне платок - 
голубой лоскуток. 
И чтоб был по краям 
золотой завиток. 

Не в сундук положу - 
на груди завяжу 
и, что ты подарил, 
никому не скажу! 

...Пусть и лёд на реке, 
пусть и ты вдалеке. 
И платок на груди - 
не кольцо на руке. 

Я одна - не одна. 
Мне тоска - не тоска, 
мне и день не велик,  
мне и ночь не горька. 

Если ж в тёмную ночь 
иль средь белого дня 
ни за что ни про что 
ты разлюбишь меня - 

ни о чём не спрошу, 
ничего не скажу, 
на дарёном платке  
узелок завяжу. 

1970
 

Вот и поезд. Вспыхнул ярким светом, 
обогнул знакомый поворот. 
Заслоню спасительным букетом 
горько улыбающийся рот. 

Ты ведь тоже спрячешься в букете. 
Ведь, глаза цветами заслоня, 
легче сделать вид, что не заметил 
ничего, что мучает меня. 

Это счастье - встретить на вокзале. 
Только счастья нет у нас опять: 
раз тебя другие провожали, 
что за счастье мне тебя встречать? 

1970
 

Когда непросто женщине живётся - 
одна живёт, одна растит ребят - 
и не перебивается, а бьётся, - 
«Мужской характер», - люди говорят. 

Но почему та женщина не рада? 
Не деньги ведь, не дача, не тряпьё - 
два гордых слова,  чем бы не награда 
за тихое достоинство её? 

И почему всё горестней с годами 
два этих слова в сутолоке дня, 
как две моих единственных медали, 
побрякивают около меня?.. 

Ах, мне ли докопаться до причины! 
С какой беды, в какой неверный час 
они забыли, что они - мужчины, 
и принимают милости от нас? 

Я не о вас, Работа и Забота! 
Вы - по плечу, хоть с вами тяжело. 
Но есть ещё помужественней что-то, 
что не на плечи - на сердце легло. 

Когда непросто женщине живётся, 
когда она одна растит ребят 
и не перебивается, а бьётся, 
ей - «Будь мужчиной!» - люди говорят. 

А как надоедает «быть мужчиной»! 
Не охнуть, не поплакать, не приврать, 
не обращать вниманья на морщины 
и платья подешевле выбирать. 

С прокуренных собраний возвращаться - 
всё, до рубашки, вешать на балкон 
не для того, чтоб женщиной остаться, 
а чтобы ночь не пахла табаком. 

Нет, мне ли докопаться до причины! 
С какой беды, в какой неверный час 
они забыли, что они - мужчины, 
и принимают милости от нас? 

Ну, что ж! Мы научились, укрощая 
крылатую заносчивость бровей, 
глядеть на них спокойно, всё прощая, 
как матери глядят на сыновей. 

Но всё труднее верится в ночи нам, 
когда они, поддавшись на уют, 
вдруг вспоминают, что они - мужчины, 
и на колени всё-таки встают. 

1967
 

Люди ли так захотели, 
вздумалось ли февралю - 
только заносят метели 
всё, что я в жизни люблю. 

Только шагни за ворота - 
вот они, белые, тут! 
Плакать и то неохота, 
так они чисто метут. 

Что ж ты не взглянешь открыто? 
Что уж, таи не таи - 
белыми нитками шиты 
тайны мои и твои. 

1965
 

Тёмный пасмурный день, 
ясный день голубой - 
каждый день человек 
недоволен собой. 

Сеет хлеб. 
Изменяет течение рек. 
И опять - недоволен 
собой человек. 

У него за плечами 
огни, города. 
Всё равно нет покоя 
человеку труда! 

Он работал. Устал. 
Он отходит ко сну 
и решает: - С утра 
по-другому начну. 

Я у жизни ещё 
в неоплатном долгу, 
я ещё не такое 
на свете могу! 

...Жизнь меня наградила 
счастливой судьбой: 
я живу, каждый день 
недовольна собой.

Если счастлива я, 
если чем-то горда, - 
тем, что нет мне покоя 
нигде, никогда, 

что я тоже в долгу 
у снегов, у дождей, 
у хороших, собой 
недовольных людей. 

1964
 

Я по утрам, как все, встаю. 
Но как же мне вставать 
не хочется! 
Не от забот я устаю - 
я устаю от одиночества. 

Я полюбила вечера 
за то, что к вечеру, доверчиво, 
спадает с плеч моих жара - 
мои дела сдаются к вечеру. 

Я дни тяжёлые люблю 
за то, что ждать на помощь некого, 
и о себе подумать некогда. 
От трудных дней 
я крепче сплю. 

Но снова утро настаёт! 
И мне опять - 
вставать не хочется 
и врать, что всё - 
наоборот: 
что я устала - 
от забот, 
что мне плевать 
на одиночество. 

1963
 

Но мне бывает в тягость дружба, 
когда порой услышу я, 
что я жила не так, как нужно, - 
мне говорят мои друзья. 

Что мало песен написала, 
что не боролась, а ждала, 
что не жила, а угасала, 
что не горела, а жила. 

Что я сама себя сгубила, 
сама себя не сберегла... 
А я жила - тебя любила! 
А я - счастливая жила! 

Я не хочу начать сначала, 
ни изменить, ни повторить! 
И разве это так уж мало: 
все время ждать, 
всю жизнь любить? 

1960
 

Зима, как говорится, злится! 
Но где-то там, 
ещё вдали, 
летят серебряные птицы, 
седые птицы - журавли. 

Они летят дорогой длинной, 
путём, не знающим конца. 
Упрямым клином журавлиным 
они врезаются в сердца. 

И кличем, полным вешней новью, 
и каждой жилочкой в крыле, 
и той 
безудержной любовью, 
которой тесно на земле! 

Они прошли такие дали, 
они летели столько дней! 
Они, наверное, так устали, 
что и не думают о ней. 

Они встречали снег и слякоть, 
туманов липнущую сеть. 
Они поют - 
чтоб не заплакать. 
Они летят - 
чтоб долететь. 

И вдруг один вздохнул устало 
и начал падать тяжело. 
Но где-то рядом трепетало 
родное серое крыло. 

И он схватил последним взглядом 
цепочку вытянутых тел 
(а то крыло всё билось рядом!) 
и - не упал. 
И - долетел. 

...Они летят по всей России, 
седые птицы - журавли. 
Их треугольники косые 
весь белый свет пересекли. 

И перед первым снегопадом 
в тугую синь взовьются вновь. 
Они всю жизнь летают рядом, 
а это - 
больше, чем любовь. 

Сияет ли солнце у входа, 
стучится ли дождик в окно, - 
когда человеку три года, 
то это ему всё равно. 

По странной какой-то причине, 
которой ему не понять, 
за лето его приучили 
к короткому: 
- Не с кем гулять! 

И вот он, в чулках наизнанку, 
качает себе без конца 
пластмассовую обезьянку - 
давнишний подарок отца. 

А всё получилось нежданно - 
он тихо сидел, рисовал, 
а папа собрал чемоданы 
и долго его целовал. 

А мама уткнулась в подушки. 
С ним тоже бывало не раз: 
когда разбивались игрушки, 
он плакал, как мама сейчас..

Зимою снежок осыпался, 
весной шелестели дожди. 
А он засыпал, просыпался, 
прижав обезьянку к груди. 

Вот так он однажды проснулся, 
прижался затылком к стене, 
разжал кулачки, потянулся 
и - папу увидел в окне! 

Обрадовался, засмеялся, 
к окну побежал и упал... 
А папа всё шел, улыбался, 
мороженое покупал! 

Сейчас он поднимется к двери  
и ключиком щёлкнет в замке. 
А папа прошёл через скверик 
и - сразу пропал вдалеке. 

Сын даже не понял сначала, 
как стало ему тяжело, 
как что-то внутри застучало, 
и что-то из глаз потекло. 

Но, хлюпая носом по-детски, 
он вдруг поступил по-мужски: 
задернул в окне занавески, 
упруго привстав на носки, 

поправил чулки наизнанку 
и, вытерев  слёзы с лица, 
швырнул за диван обезьянку - 
давнишний подарок отца. 

Справилась и с этой трудной ношей 
воля непонятная моя. 
Вот опять о том, что ты - 
хороший, 
дочери рассказываю я. 

Дочка рада! 
Дочка смотрит в оба. 
Ловит слово каждое моё. 
Видно, ей давно хотелось, чтобы 
был отец 
хороший у неё. 

Только вдруг, как могут только дети, 
говорит без страха и стыда: 
- Если папа лучше всех на свете, 
почему ты грустная всегда?.. 

То ли больно, то ли горько стало. 
Что я дальше ей сказать должна? 
Я сказала: - Просто я устала, 
потому что я всегда одна. 

Дочка брови сдвинула упрямо, 
на косичках дрогнули банты.  
Подошла ко мне. 
Прижалась. 
- Мама! 
Лучше всех на свете 
только ты. 

И зимой, и осенью, и летом, 
и сегодня так же, как вчера, 
к бабе Тоне ходят за советом 
женщины огромного двора. 

Я у ней бываю зачастую. 
Сяду тихо, прислонюсь к стене. 
И она хорошую, простую 
жизнь свою рассказывает мне. 

...Далека деревня Песковатка, 
вся как есть засыпана песком. 
Дом родной - забота да нехватка, 
замуж выходила босиком. 

Всю-то жизнь трудилась, хлопотала, 
каждый день - с рассвета дотемна. 
И на всех любви её хватало, 
обо всём заботилась она. 

Баба Тоня... Это не она ли 
по ночам, когда ребята спят, 
раскроив куски диагонали, 
шила гимнастёрки для солдат? 

Не её ли тёплые ладони 
возрождали город Сталинград? 
«Антонин Михална!», «Баба Тоня...» 
Это не о ней ли говорят? 

На экранах, в книгах и на сцене - 
знаменитых женщин имена. 
Только кто заметит и оценит 
то, что в жизни сделала она? 

Шьёт внучатам кофточки из байки, 
моет пол да стряпает обед... 
Тихая судьба домохозяйки, 
ничего особенного нет. 

В сентябре на тропки густо 
листья пёстрые легли. 
Сентябри в народе грустно 
бабьим летом нарекли. 

Только что ж это такое: 
лишь машины замолчат, 
до рассвета над рекою 
не смолкает смех девчат! 

Видно, весело живут - 
платья гладят, кудри вьют, 
по уплясанной поляне 
туфли-лодочки плывут. 

А уж песню запоют - 
ива склонится к ручью, 
дрогнет старая берёза: 
вспомнит молодость свою. 

Выйдет на небо луна, 
но не знает и она: 
то ли это бабье лето, 
то ли девичья весна!