Изящество берёзовых рощ настолько притягательно, что едва ли найдётся пейзажист, у которого не было бы хотя бы одной картины на этот сюжет. Поэтому картин с изображением нашего национального символа оказалось так много, что сегодняшнюю свою подборку я решила ограничить только теми произведениями, в названии которых встречается упоминание берёзы. И только теми, что были созданы до Октябрьской революции 1917 года. Но всё равно, друзья, приготовьтесь – картин будет много, стихов – чуть меньше, но тоже достаточно. Ведь «тема берёзы» неисчерпаема.

Особенную силу этот образ приобретал вдали от родины. Александр Сергеевич Пушкин (1799-1837) в письме Антону Дельвигу рассказывал о своих впечатлениях от путешествия по Крыму: «Мы переехали горы, и первый предмет, поразивший меня, была берёза, северная берёза! Сердце моё сжалось: я начал уж тосковать о милом полудне, хотя всё ещё находился в Тавриде, всё ещё видел и тополи, и виноградные лозы…»

Даже на юге именно берёза вызывала такое сильное чувство – тоску по дому.

И начну я свой рассказ о берёзах в искусстве с картины Алексея Кондратьевича Саврасова (1830-1897), немного нарушая хронологию. Но дело в том, что именно Алексей Саврасов является родоначальником лирического пейзажа в русской живописи, и это его картина «Грачи прилетели» придала берёзам особую, проникновенную поэтичность, сделав образ этих деревьев в пейзаже таким родным для каждого русского человека. Но поскольку в названии той работы 1871 года нет упоминания берёзы, обратимся к произведению, созданному художником в более поздний период.
В графической работе «Ранняя весна. Берёзы у реки» мастер использует кремовую бумагу, сочетая соус, растушёвку и карандаш, чтобы передать самую хрупкую и нежную пору года. Его берёзы стоят в ещё не до конца ушедшем зимнем сне, но в их стволах уже читается напряжённое ожидание тепла.

Эта графичная, почти хрустальная чистота белых стволов на фоне тающего снега рождает чувство тихого восхищения, которое так точно было выражено в знаменитых звонких строках Сергея Александровича Есенина (1895-1925), без которых мой рассказ просто не может обойтись:

Сергей Есенин
Берёза

Белая берёза
Под моим окном
Принакрылась снегом,
Точно серебром.

На пушистых ветках
Снежною каймой
Распустились кисти
Белой бахромой.

И стоит берёза
В сонной тишине,
И горят снежинки
В золотом огне.

А заря, лениво
Обходя кругом,
Обсыпает ветки
Новым серебром.

1913

Следующим живописцем, кто воспел и детально прорабатывал образ берёзы был Архип Иванович Куинджи (1842-1910). Художника даже называли «певцом берёзовых рощ» – настолько органично он умел передавать их красоту. Игорь Грабарь вспоминал: «После двух картин Куинджи на сюжет «Березовой рощи» пошла мода на березу. Я в Титове тоже писал березовую рощу, стараясь не походить на Куинджи».
Куинджи был истинным виртуозом света, чьи работы обладали почти магической способностью завораживать зрителя. И его «Берёзовая роща» 1879-го года стала одним из самых знаменитых полотен. Художник мастерски использовал контрасты и работал с обобщенными, почти декоративными формами, достигая поразительной выразительности через игру света и тени.

Это ощущение родного, близкого до боли пространства, где каждый ствол берёзы кажется знакомым с детства, находим у Петра Андреевича Вяземского (1792-1878). Поэт сравнивал берёзу с письмом от матери, видя в ней живой символ России и всего дорогого, что есть на родине:

Петр Вяземский
Береза

Средь избранных дерев – береза
Не поэтически глядит;
Но в ней – душе родная проза
Живым наречьем говорит.

Милей всех песней сладкозвучных –
От ближних радостная весть,
Хоть пара строк собственноручных,
Где сердцу много что прочесть.

Почтовый фактор – на чужбине
Нам всем приятель дорогой;
В лесу он просек, ключ – в пустыне,
Нам проводник в стране чужой.

Из нас кто мог бы хладнокровно
Завидеть русское клеймо?
Нам здесь и ты, береза, словно
От милой матери письмо.

1855

Тема берёзовой рощи разрабатывалась и художниками Абрамцевского кружка. «Берёзовая роща в Абрамцево» – удивительно светлая и жизнерадостная работа Виктора Михайловича Васнецова (1848-1926). Этот небольшой этюд, созданный в подмосковном поместье Саввы Мамонтова, показывает нам художника как тонкого наблюдателя природы, умеющего передать трепетную красоту русского леса. На картине перед нами возникает берёзовая роща, залитая ярким летним светом. Художник не детализирует каждое дерево, а пишет обобщённо, широко, передавая общее впечатление от рощи, её атмосферу и настроение.

Также в Абрамцево, но уже в тенистой аллее, нашёл свой берёзовый мотив Василий Дмитриевич Поленов (1844-1927). Его этюд «Берёзовая аллея в Абрамцеве» написан с той искренней любовью к родной природе, которая была свойственна художникам Абрамцевского кружка. Узкий коридор из молодых берёз создаёт удивительный эффект: два ряда белоствольных деревьев образуют прозрачные для солнца стены, сквозь которые пробивается свет, заливая тропинку тёплыми бликами. Художник не обошёл вниманием и маленькие детали быта: на некоторых стволах видны следы оторванной коры – дело рук местных мальчишек, которые робко выглядывают из глубины аллеи.

Эта пронизанная светом и детством картина перекликается с чувствами Константина Дмитриевича Бальмонта (1867-1942), который, находясь в далёких тропических странах, с тоской вспоминал именно такие образы родной природы:

Константин Бальмонт
Береза

Береза родная, со стволом серебристым,
О тебе я в тропических чащах скучал.
Я скучал о сирени в цвету, и о нем, соловье голосистом,
Обо всем, что я в детстве с мечтой обвенчал.

Я был там далеко,
В многокрасочной пряности пышных ликующих стран.
Там зловещая пума враждебно так щурила око,
И пред быстрой грозой оглушал меня рев обезьян.

Но, тихонько качаясь,
На тяжелом, чужом, мексиканском седле,
Я душою дремал, и, воздушно во мне расцвечаясь,
Восставали родимые тени в серебряной мгле.

О, весенние грозы!
Детство с веткой сирени, в вечерней тиши соловей,
Зыбь и шепот листвы этой милой плакучей березы,
Зачарованность снов – только раз расцветающих дней!

1905

Один из младших друзей-абрамцев, Илья Семёнович Остроухов (1858-1929), часто бывал в середине 1880-х годов на даче Поленова в Жуковке. Здесь собирались молодые художники, чтобы вместе поработать на пленэре. Вместе они учились улавливать мимолётные состояния природы. Небольшой осенний этюд «Березы осенью» отличается свежестью колорита и демонстрирует талант пейзажиста как внимательного наблюдателя. Белый ствол берёзы с характерными чёрными отметинами выписан широкими, уверенными мазками, а вокруг него разворачивается симфония осенних красок – от глубоких изумрудных теней до золотисто-оранжевых всполохов листвы. Работая в импрессионистической манере, художник не детализирует, а передает общее впечатление от осеннего леса – то особое настроение увядания, которое одновременно и грустно, и прекрасно.

Это чувство осенней созерцательности и одиночества мы находим в философских размышлениях Ивана Алексеевича Бунина (1870-1953), который увидел в одинокой берёзе символ грустной мудрости и принятия неизбежности утрат:

Иван Бунин
Берёзка

На перевале дальнем, на краю
Пустых небес, есть белая березка:
Ствол, искривленный бурями, и плоско
Раскинутые сучьи. Я стою,
Любуясь ею, в желтом голом поле.
Оно мертво. Где тень, пластами соли
Лежит мороз. Уж солнца низкий свет
Не греет их. Уж ни листочка нет
На этих сучьях буро красноватых,
Ствол резко-бел в зеленой пустоте...

Но осень – мир. Мир в грусти и мечте,
Мир в думах о прошедшем, об утратах.
На перевале дальнем, на черте
Пустых полей, березка одинока.
Но ей легко. Ее весна – далеко.

1906-1911

Ещё глубже в осеннюю меланхолию погружает нас «Берёзовая роща» Юлия Юльевича Клевера (1850-1924), мастера салонно-академического пейзажа, который превращал обычные лесные мотивы в настоящие театральные декорации. Картина демонстрирует его фирменный почерк: сочетание декоративности с тщательной проработкой деталей, создание эффектных, почти сценических образов природы. Композиция полотна выстроена с искусством режиссёра: взгляд зрителя сразу приковывает массивное дерево с дуплом на переднем плане – его изогнутые, словно сказочные ветви и тёмный проём придают пейзажу оттенок таинственности.
Вокруг высятся стройные берёзы, чья белоснежная кора контрастирует с приглушённой осенней палитрой. Клевер мастерски работает с пространством: островки мха, стоячая вода, в которой отражаются деревья и небо, усиливают ощущение глубины и застывшей тишины.

А вот Ефим Ефимович Волков (1844-1920) сознательно избегал бурных стихий и драматических эффектов, отдавая предпочтение созерцательным состояниям: предзакатным сумеркам, раннему утру или тихому вечеру. Художник умел находить глубокую поэзию там, где другие не замечали ничего примечательного. Его пейзажи всегда отличались высокой одухотворённостью и тонкой передачей настроения. В работе «Старые берёзы» мы видим настоящее размышление о времени и жизни, запечатлённое в фактуре потрескавшейся коры и спокойном силуэте деревьев.

Созерцая эти величавые, постаревшие деревья, невольно проникаешься их тихой, немного грустной судьбой, которую так пронзительно описал Иван Саввич Никитин (1824-1861), увидевший в образе засохшей берёзы символ беззащитности и одиночества:

Иван Никитин
Засохшая береза

В глуши на почве раскаленной
Береза старая стоит;
В ее вершине обнаженной
Зеленый лист не шелестит.

Кругом, сливаясь с небесами,
Полуодетыми в туман,
Пестреет чудными цветами
Волнистой степи океан.

Курганы ярко зеленеют,
Росу приносят вечера,
Прохладой тихой ночи веют,
И пышет заревом заря.

Но беззащитная береза
Глядит с тоской на небеса,
И на ветвях ее, как слезы,
Сверкает чистая роса;

Далёко бурею суровой
Ее листы разнесены,
И нет для ней одежды новой
И благодетельной весны.

Часто меланхолия встречается в произведениях Исаака Ильича Левитана (1860-1900), но только не в картине «Берёзовая роща», ставшей ярким примером обращения мастера к импрессионистическим приёмам. Небольшое по размеру полотно поражает своей жизненной силой и удивительной осязательностью: кажется, будто вдыхаешь аромат солнечного дня и чувствуешь прохладу изумрудной травы. Художник сознательно нарушает каноны классической композиции: всё пространство заполнено вибрирующей зелёной мозаикой травы и листвы, верхушки берёз будто срезаны краем картины, небо не видно вовсе. Крупные, сочные мазки создают эффект мгновенного впечатления, словно художник случайно выхватил этот «кадр» из непрерывной жизни природы.
Работа над этим пейзажем началась еще в 1885 году в подмосковном Бабкино, но завершил её Левитан лишь четыре года спустя в Плёсе, вдохновившись волжскими просторами.

Этот радостный, жизнеутверждающий пейзаж, лишенный внутреннего напряжения и наполненный ощущением покоя и свободы, удивительно созвучен поэтическому видению Александра Степановича Рославлева (1883-1920), который представил берёзы живыми существами, сплетающими свои сны среди лугов:

Александр Рославлев
Берёзы

В рубахах снежной белизны,
В зеленых сарафанах,
Оне шумят, – сплетают сны
Среди лугов, цветами тканых.

Вослед пушистым облакам,
Их треплет, клонит гибко,
По глянцевитым их листам
Скользит, блестит лучей улыбка.

Лишь сдержит ветер свой порыв,
Невесты в Божьем доме,
Смиренно ветви опустив,
Стоят и свято ждут в истоме.

Но дунул ветер и легки
Сплетают вновь причуды,
И цепко майские жуки
Висят на них, как изумруды.

Шумят, шумят, струится хмель.
Душа, как мир, безбрежна.
И, зыблясь, тень, что колыбель, –
Плывет, укачивает нежно.

Для Ивана Ивановича Шишкина (1832-1898) русский лес всегда был больше, чем просто пейзаж – это был образ родины, воплощение её мощи и вечной красоты. Даже в такой, казалось бы, камерной работе, как «Берёзовая роща» 1896 года, чувствуется монументальность и эпическое звучание, свойственное всему творчеству этого замечательного художника.
Эта картина – отличный пример позднего творчества мастера, когда великий русский пейзажист достиг невероятной глубины в передаче состояния природы. Художник выстраивает композицию так, что зритель ощущает себя внутри леса: мощные берёзовые стволы взмывают вверх, уходя за верхний край полотна, что создаёт эффект бесконечности лесного пространства. Солнечные лучи пробиваются сквозь листву, высвечивая тропинку и отдельные пятна травы. При всей тщательной проработке деталей – коры, мха, ветвей – картина не выглядит академично сухой. Напротив, она наполнена движением воздуха, светом и той особой тишиной, которую можно ощутить только в настоящем лесу.          

Творчество Шишкина довольно заметно повлияло на живописную манеру позднего периода Михаила Константиновича Клодта (1832-1902). В работах пейзажиста стали сильнее звучать эпические, монументальные мотивы. В картине «Берёзовая роща» художник демонстрирует свой зрелый стиль: скрупулёзный реализм, тщательную проработку деталей и умение «одушевлять» природу. Берёзы выстроены вдоль тропинки, уводящей взгляд зрителя вглубь картины, где угадывается спокойная гладь реки. Солнечный свет, пробивающийся сквозь густую листву, создаёт на траве сложную игру светотени. Тропинка, мягко изгибающаяся среди деревьев, намекает на присутствие человека, что было характерной чертой пейзажей Клодта – природа у него никогда не бывала безлюдной и отстраненной.

Ученик Михаила Клодта, талантливый русский пейзажист австрийского происхождения, Иван Августович Вельц (1866-1926), сумел так прочувствовать и полюбить русскую природу, что его картины стали неотъемлемой частью отечественной живописи. Картина «Берёзы на берегу реки» демонстрирует мастерство художника в передаче тихой, созерцательной красоты русской природы. На полотне мы видим две изящные берёзы, склонившиеся над спокойной речной гладью, их белые стволы с характерными чёрными отметинами выписаны с особой тщательностью и любовью. Мастер выбирает композиционный прием, при котором деревья словно заглядывают в воду, создавая ощущение интимности и задушевности. За рекой расстилаются зеленые луга, вдали виднеется деревенская изба, а вся картина пронизана мягким, рассеянным светом, характерным для тихого летнего дня.

А вот Владимир Александрович Шуф (1865-1913) увидел в таком же образе берёзы над рекой символ грустных предчувствий и недолговечности человеческого счастья:

Владимир Шуф
Берёза

Помнишь ты у воды над зеркальной рекой
Белый ствол наклоненной березы?
Как поникла она, словно с тихой тоской
Проливая горючие слезы?..

Как с тобой мы в заросший кустами обрыв
Приходили четою влюбленной
Посидеть, помечтать, все на свете забыв,
Под березой над речкою сонной.

И над нами шумел обнажавшийся лес,
Падал лист золотистый, осенний,
И сквозя в синеве побледневших небес
Облака пролетали, как тени.

И о чем же береза грустила тогда
И шепталась с соседней ракитой?
Не о том ли, что нам не сулили года
Ничего кроме жизни разбитой?

Не о том ли, что все: и любовь, и мечты,
Все погибнуть должно было скоро,
Ничего нам не дав, кроме слёз, пустоты,
Да в душе рокового укора?

Младший брат Виктора Васнецова, Аполлинарий Михайлович Васнецов (1856-1933), также обращался в своем творчестве к образу берёз. Художник известен не только как мастер масштабных исторических реконструкций, но и как тонкий лирик, умеющий улавливать «дух места» в камерных пейзажах. Он искал поэзию в неприметных, тихих уголках природы, и его этюд «Лес. Берёзки» как нельзя лучше отражает это стремление к интимному диалогу с лесной чащей и внимательному изучению натуры. На полотне запечатлен фрагмент смешанного леса, где стройные белоствольные берёзы соседствуют с плотной, тёмно-зелёной хвоей елей. Художник виртуозно играет на контрастах: гладкая, залитая солнцем кора берез резко выделяется на фоне шероховатой, сумрачной хвои. Мастер использует разнообразную фактуру мазка, чтобы передать рыхлость лесной травы и прохладную свежесть воздуха.

Наблюдая за этим безмолвным диалогом двух деревьев, где светлая берёза так контрастно выделяется на фоне сумрачной хвои, невольно вспоминается аллегоричная история об их соперничестве, мастерски рассказанная Владимиром Григорьевичем Бенедиктовым (1807-1873):

Владимир Бенедиктов
Ель и береза

Пред мохнатой елью, средь златого лета,
Свежей и прозрачной зеленью одета,
Юная береза красотой хвалилась,
Хоть на той же почве и она родилась.
Шепотом лукавым с хитрою уклонкой
«Я, – лепечет, – видишь – лист имею тонкой,
Цвет моей одежды — нежный, самый модный,
Кожицею белой ствол мой благородный
Ловко так обтянут; ты ж своей иглою
Колешь проходящих, пачкаешь смолою,
На коре еловой, грубой, чешуистой,
Между темных трещин мох сидит нечистый…
Видишь – я бросаю в виде легкой сетки
Кружевные тени. Не мои ли ветки
Вяжут в мягкий веник, чтоб средь жаркой ванны
От него струился пар благоуханный?
В духов день березку ставят в угол горниц,
Вносят в церковь божью, в келий затворниц.
От тебя ж отрезки по дороге пыльной
Мечут, устилая ими путь могильный,
И где путь тот грустный ельником означат,
Там, идя за гробом, добры люди плачут».
Ель, угрюмо стоя, темная, молчала
И едва верхушкой на ту речь качала.
Вдруг ударил ветер с ревом непогоды,
Пыль столбом вскрутилась, взволновались воды, –
Так же всё стояла ель не беспокоясь,
Гибкая ж береза кланялась ей в пояс.
Осень хвать с налету и зима с разбега, –

Ель стоит преважно в пышных хлопьях снега
И белеет светом, и чернеет тьмою
Риз темно-зеленых – с белой бахромою,
С белыми кистями, с белою опушкой,
К небу подымаясь гордою верхушкой;
Бедная ж береза, донага раздета,
Вид приемлет тощий жалкого скелета.

1872

Творчество Николая Дмитриевича Милиоти (1874-1962) формировалось на стыке импрессионизма, символизма и модерна, что придавало его работам особую поэтическую воздушность и музыкальность. «Пейзаж с берёзами» демонстрирует характерную для мастера технику: мелкие, дробные мазки создают мерцающую, вибрирующую поверхность, словно подёрнутую лёгкой дымкой. На переднем плане возвышаются пышные кроны берез, их листва написана в сине-зеленой гамме, перекликающейся с оттенками воды и неба. За деревьями расстилается широкая река, отражающая облачное небо, а на дальнем берегу угадываются пологие холмы и очертания деревни. Вся картина пронизана мягким, рассеянным светом и тем особым настроением тихой созерцательности, которое было так свойственно художникам «Голубой розы».

Этот образ берёз, стоящих у воды в лёгкой дымке летнего дня, становится естественным фоном для простого и искреннего народного чувства, которое так тепло выразил в своём стихотворении Спиридон Дмитриевич Дрожжин (1848-1930):

Спиридон Дрожжин
Береза

Стой, береза,
С ветру не шатайся,
Как люблю я,
Парень, догадайся!

Мне, младеньке,
Ноченьку не спится,
Грусть‑злодейка
В сердце шевелится,

Что тебя я,
Милый, не дождуся,
Обнимая,
К груди не прижмуся.

Что сердечком
По тебе вздыхаю,
Словно речка
Летом, высыхаю.

1882                                                                                                                               https://dzen.ru/a/amjPAWMDi0dGymy6