Любовный эпизод в своеобразном ахматовском обличье:  последовательно не развернут, в нем нет ни конца, ни начала. Любовное признание, отчаяние или мольба, или обрывок слу­чайно подслушанного разговора, который начался не при нас и завершения ко­торого мы тоже не услышим?

«А,  ты думал - я тоже такая,
Что можно забыть меня.
И что брошусь, моля и рыдая,
Под копыта гнедого коня.
Или стану просить у знахарок
В наговорной воде корешок
И пришлю тебе страшный подарок
Мой заветный душистый платок.

Будь же проклят.
Ни стоном, ни взглядом
Окаянной души не коснусь,
Но клянусь тебе ангельским садом,
Чудот­ворной иконой клянусь
И ночей наших пламенным чадом
Я к тебе никогда не вернусь».

Это героиня ахматовских стихов, говорящая как бы сама с собой в состоянии порыва, полубреда или экстаза, не считает нужным разъяснять и растолковывать нам все происходящее. Крайняя интимность, предельная от­кровенности и сердечная  открытость.

«Кое-как удалось  разлучиться
И постылый огонь потушить.  
Враг мой вечный,  пора научиться
Вам кого-нибудь вправду любить.  
Я-то вольная.  Все мне забава,  
Ночью  Муза  слетит утешать,  
А на утро притащится слава
Погремушкой над ухом трещать.
Обо мне и молиться не стоит
И, уй­дя, оглянуться назад...
Черный ветер меня успокоит.
Веселит золо­той листопад.
Как подарок, приму я разлуку
И забвение, как благо­дать.
Но, скажи мне, на крестную муку
Ты другую посмеешь послать?»

Цветаева как-то писала, что настоящие стихи быт обычно «перемалывают», подобно тому как цветок, радующий нас красотой и изяществом, гармонией и чистотой, тоже «перемолол» черную землю. Так ли нам уж важно, что послужило житейской первоп­ричиной для возникновения стихотворения «Кое-как удалось разлучиться...»? По своей как бы за­шифрованности и непроясненности - стихотворение приобретает смысл, приложимый ко многим другим судьбам и ситуациям. Нас захватывает страстная напряженность чувства, ураганность и беспрекословность решений личности  незаурядной и сильной.

О том же и почти так же говорит и другое стихотворение:

Пусть голоса органа снова грянут,
Как первая весенняя гроза;
Из-за плеча твоей невесты глянут
Мои полузакрытые глаза.

Прощай, прощай,
Будь счастлив, друг прекрасный,
Верну тебе твой радостный обет,
Но берегись твоей подруге страстной
Поведать мой неповторимый бред,-
Затем, что он пронижет жгучим ядом
Ваш бла­гостный, ваш радостный союз...
А я иду владеть чудесным садом,
Где шелест трав и восклицанья муз.


Ахматова не боится быть откровенной в своих интимных признаниях и моль­бах, так как уверена, что ее поймут лишь те, кто обладает тем же шифром любви. У Ахматовой никогда не было вя­лых, аморфных или описательных любовных стихов. Муза приходит к ней лишь в самые кульминационные моменты, переживаемые чувством, когда оно или преда­но, или иссякает:

...Тебе я милой не была,
Ты мне постыл. А пытка длилась,
И как преступница томилась
Любовь, исполненная зла.

То словно брат. Молчишь, сердит.
Но если встретимся глазами
Тебе клянусь я небесами,
В огне расплавится гранит.

Словом, мы всегда присутствуем как бы при яркой, молнийной вспышке, при самосгорании и обугливании испепеляющей страсти, пронзающей все существо человека и эхом отдающейся по великим безмолвным пространствам. Сама Ахматова не однажды ассоциировала волнения своей любви с великой и нетленной «Песнью Песней» из Библии.

А в Библии красный кленовый лист Заложен на Песне Песней...

Небывалая осень построила купол высокий,
Был приказ облакам этот купол собой не темнить.
И дивилися люди: проходят сентябрьские сроки,
А куда провалились студеные, влажные дни?

Изумрудною стала вода замутненных каналов,
И крапива запахла,как розы,но только сильней.
Было душно от зорь,нестерпимых, бесовских и алых,
Их запомнили все мы до конца наших дней.

Было солнце таким,как вошедший в столицу мятежник,
И весенняя осень так жадно ласкалась к нему,
 Что казалось - сейчас забелеет прозрачный подснежник...
Вот когда подошел ты, спокойный, к крыльцу моему.

Это поистине явление Любви глазам восторженного Мира!

 Много раз говорит Ахматова например, о первосте­пенном значении для нее чистого вдохновения, о том, что она не представля­ет, как можно писать по заранее обдуманному плану, что ей кажется, будто временами за плечами у нее стоит Муза...

И просто продиктованные строчки
Ложатся в белоснежную тетрадь.
Она не раз повторяла эту мысль.

Так, еще в стихотворении «Муза» (1924), вошедшем в цикл «Тайны ремесла», Ахматова писала:

Когда я ночью жду ее прихода,
Жизнь, кажется, висит на волоске.
Что почести, что юность, что свобода
Пред милой гость­ей с дудочкой в руке.
И вот вошла.Откинув покрывало,
Внимательно взглянула на меня.

Ей говорю: «Ты ль Данту диктовала Страницы Ада?»

Отвечает: «Я».

О том же и в стихотворении 1956 года «Сон»:

Чем отплачу за царственный подарок? Куда идти и с кем торжествовать? И вот пишу как прежде, без помарок, Мои стихи в сожженную тетрадь.

Это не означает, что она не переделывала стихов.

Будучи мастером, знающим «тайны ремесла», Ахматова точна и скурпулезна в выборе слов и в их расположении. Но чисто импульсивное, имп­ровизаторское начало в ней, действительно, очень сильно. Все ее любовные стихи, по своему первичному толчку, по своему произвольному течению, воз­никающему так же внезапно, как и внезапно исчезающему, по своей обрывоч­ности и бесфабульности, - тоже есть чистейшая импровизация. Да, в сущнос­ти, здесь и не могло быть иначе: «роковой» тютчевский поединок, составляющий их содержание, представляет собой мгновенную вспышку страс­тей, смертельное единоборство двух одинаково сильных противников, из кото­рых один должен или сдаться, или погибнуть, а другой - победить.

Не тайны и не печали, не мудрой воли судьбыЭти встречи всегда оставляли Впе­чатление борьбы. Я, утра угадав минуту, Когда ты ко мне войдешь, Ощущала в руках согнутых Слабо колющую дрожь...

Марина Цветаева в одном из стихотворений, посвященных Анне Ахматовой, писала, что ее «смертелен гнев и смертельна - милость».  «И как преступница томилась любовь, исполненная зла». Ее любовные стихи, где неожиданные мольбы перемешаны с проклятиями, где все резко контрастно и безысходно, где победительная власть над сердцем сменяется ощущением опусташенности, а нежность соседс­твует с яростью, где тихий шепот признания перебивается грубым языком уль­тиматумов и приказов,- в этих бурнопламенных выкриках и пророчествах чувс­твуется подспудная, невысказанная и тоже тютчевская мысль об игралищах мрачных страстей, произвольно вздымающих человеческую судьбу на своих кру­тых темных волнах, о шевелящемся под нами первозданном Хаосе. «О, как убийственно мы любим» - Ахматова, конечно же, не прошла мимо этой стороны тютчевского миропонимания. Характерно, что нередко любовь, ее победитель­ная властная сила оказывается в ее стихах, к ужасу и смятению героини, об­ращенной против самой же... любви!

Я гибель накликала милым,
И гибли один за другим.
О, горе мне! Эти могилы
Предсказаны словом моим.

Как вороны кружатся, чуя
Горячую, свежую кровь,
Так дикие песни, ликуя,
Моя посылала любовь.

С тобою мне сладко и знойно.
Ты близок, как сердце в груди.
Дай руку мне, слушай спокойно.
Тебя заклинаю: уйди.

И пусть не узнаю я, где ты,
О Муза, его не зови,
Да будет живым, невоспетым
Моей не узнавший любви.