Современная поэтесса, вернула поэзии популярность и возвела ее в тренд. Публиковала свои стихи в Интернет, чем заинтересовала молодых людей, затянутых в социальные сети. Начала творить еще в раннем детстве, это одновременно шокировало и восхищало окружение. Окончила школу в 15 лет, показав свои обширные умственные способности. Училась на журналистском факультете МГУ и на первом курсе опубликовала свои первые стихи. Полозкова быстро поняла, что журналистика ее мало интересует, намного ближе мир рифм и ярких образов.

 

Часто летает в Индию, где набирается вдохновения. Именно после первого путешествия мысли о своей духовности и отношении с Высшим началом пришли на смену интимным ноткам в ее поэзии. Читатели всегда характеризовали ее стиль, как откровенный, чувственный и всем понятный. Решила расширить творческий формат и собрала музыкальную группу. С этого момента ее произведения выходят под звук фортепьяно и скрипки. У нее выходит несколько музыкальных альбомов, которые каждый раз бьют рекорд по скачиванию. Сборник «Знак неравенства» был экспериментом, так и не вышел на диске.

Помимо поэзии, Вера Полозкова играет в театре. Так она развивает все грани своего таланта.

 

 

С ним ужасно легко хохочется, говорится, пьется, дразнится; в нем

мужчина не обретен еще; она смотрит ему в ресницы – почти

тигрица,

обнимающая детеныша.

 

Он красивый, смешной, глаза у него фисташковые; замолкает

всегда

внезапно, всегда лирически; его хочется так, что даже слегка

подташнивает; в пальцах колкое электричество.

 

Он немножко нездешний; взор у него сапфировый, как у Уайльда

в той

сказке; высокопарна речь его; его тянет снимать на пленку,

фотографировать – ну, бессмертить, увековечивать.

Он ничейный и всехний – эти зубами лязгают, те на шее висят, не

сдерживая рыдания. Она жжет в себе эту детскую, эту блядскую

жажду

полного обладания, и ревнует – безосновательно, но отчаянно.

Даже

больше, осознавая свое бесправие. Они вместе идут; окраина;

одичание;

тишина, жаркий летний полдень, ворчанье гравия.

 

Ей бы только идти с ним, слушать, как он грассирует, наблюдать

за ним,

«вот я спрячусь – ты не найдешь меня»; она старше его и тоже

почти

красивая. Только безнадежная.

 

Она что-то ему читает, чуть-чуть манерничая; солнце мажет

сгущенкой

бликов два их овала. Она всхлипывает – прости, что-то

перенервничала.

Перестиховала.

 

Я ждала тебя, говорит, я знала же, как

ты выглядишь, как смеешься, как

прядь отбрасываешь со лба; у меня до тебя все что ни любовь –

то

выкидыш, я уж думала – все, не выношу, несудьба. Зачинаю – а

через месяц

проснусь и вою – изнутри хлещет будто черный горячий йод да

смола. А вот

тут, гляди, — родилось живое. Щурится. Улыбается. Узнает.

Он кивает; ему и грустно, и изнуряюще; трется носом в ее плечо,

обнимает, ластится. Он не любит ее, наверное, с января еще – но

томим

виноватой нежностью старшеклассника.

 

Она скоро исчезнет; оба сошлись на данности тупика; «я тебе

случайная и

чужая». Он проводит ее, поможет ей чемодан нести; она стиснет

его в

объятиях, уезжая.

 

И какая-то проводница или уборщица, посмотрев, как она застыла

женою

Лота – остановится, тихо хмыкнет, устало сморщится – и до

вечера будет

маяться отчего-то.