Софья Карамзина - дочь известнейшего российского литератора Николая Карамзина.
Кокоткой Софью Николаевну не называл никто и никогда.
Более того, если бы она услышала, что кто-то называет ее таким именем — он был бы бит по небритым
ланитам и изгнан из ее дома сразу и навсегда.
Называя ее кокоткой вкладывается в это слово не сегодняшний его смысл, а изначальный.
Тот, что родился в конце 18-го века во Франции.
«Кокотка — веселая, общительная женщина, ставящая свою веселость и открытость выше
ханжеской общественной морали своего времени».
Мадемуазель Карамзина - это воскресший образец изначальной чистоты этого слова,
не имеющий никакого отношения к особам женского пола опошлившим его изначальную чистоту.
Дом Карамзиных, где она играла роль главного организатора или как говорили в те времена —
главного закопёрщика, выделялся среди иных петербургских салонов.
Салон Карамзиных был среди петербургских салонов совершенно особенный.
Как его называли в обществе «то муз приют семейный».
Не в том смысле, что его хозяйка (точнее, хозяйки) были художественно одарены,
а в том смысле, что нигде литераторы, художники, скульпторы, архитекторы
(но особенно все-таки литераторы) не чувствовали себя так по-домашнему уютно и непринужденно.
Гостей здесь ждали ежевечерне.
В красной гостиной с простыми соломенными креслами царили самовар и… русский язык!
Екатерина Андреевна Карамзина
Это была единственная гостиная в Санкт-Петербурге, где в то время предпочитали родную речь
и никогда серьёзно (то есть на деньги и на большие деньги) не играли в карты.
Поэты в скромных сюртуках и заехавшие мимоездом, одетые по бальному, первые красавицы,
дипломаты и провинциальные родственники, – все находили для себя интерес и душевное
отдохновение в салоне, который вели жена (а потом вдова) историка Карамзина
Екатерина Андреевна и ее дочери Софья и Екатерина.
Несколько ярких страниц в своих воспоминаниях салону Карамзиных посвятила Анна Тютчева:
«Серьезный и радушный прием Екатерины Андреевны, создавал ту атмосферу доброжелательства
и гостеприимства, которой мы все дышали в большой красной гостиной.
Но умной, вдохновенной руководительницей и душой этого гостеприимного салона была несомненно
София Николаевна, дочь Карамзина от его первого брака.
Перед началом вечера Софи, как опытный генерал на поле сражения и как ученый стратег,
располагала большие красные кресла, а между ними легкие соломенные стулья,
создавая уютные группы для собеседников; она умела устроить так, что каждый из гостей
совершенно естественно и как бы случайно оказывался в той группе или рядом с тем соседом
или соседкой, которые лучше всего к ним подходили.
У ней в этом отношении был совершенно организаторский гений.
Я как сейчас вижу, как она, подобно усердной пчелке, порхает от одной группы гостей к другой,
соединяя одних, разъединяя других, подхватывая остроумное слово, анекдот, отмечая хорошенький туалет,
организуя партию в карты для стариков, jeux d’esprit для молодежи, вступая в разговор с какой-нибудь
одинокой мамашей, поощряя застенчивую и скромную дебютантку, одним словом доводя умение
обходиться в обществе до степени искусства и почти добродетели».
После смерти Карамзина в 1826 году Екатерина Андреевна сохранила свой салон,
расширила и укрепила светские и придворные связи, хотя не любила великосветской суеты –
и все ради детей: приемной Софи, своей Катрин и ещё двух сыновей.
«Самой остроумной и ученой гостиной в Петербурге была, разумеется, гостиная госпожи Карамзиной,
вдовы известного историка, —писал В. А. Соллогуб.
Здесь царствовал элемент чисто литературный, хотя и бывало также много людей светских.
Все, что было известного и талантливого в столице, каждый вечер собиралось у Карамзиных;
приемы отличались самой радушной простотой; дамы приезжали в самых простых платьях,
на мужчинах фраки были цветные, и то потому, что тогда другой одежды не носили».
Софи — главная егоза и зачинатель всяческих весёлостей карамзинского салона.
Такой она была и в салоне и за его пределами.
Софья Николаевна увлекалась верховой ездой и прогулками, чаще всего в сопровождении знакомых
гвардейских офицеров, которые знали Карамзину как отличную наездницу.
Ей ничего не стоило, например, остановить на всем скаку лошадь и закричать своим спутникам:
«Смотрите, этот пейзаж, совсем как в романе ***».
Циник Лермонтов, чуткий и впечатлительный, так часто чувствовавший себя отчужденно в светском обществе,
был очарован душевной ясностью, непосредственностью и доброжелательством Софьи Николаевны.
Будучи едва ли не самым известным из молодых российских поэтов конца 30-х годов,
он записал ей в дневник:
“ Люблю я больше год от году,
желаньям мирным дав простор,
Поутру ясную погоду, под вечер тихий разговор,
Люблю я парадоксы Ваши и ха-ха-ха и хи-хи-хи,
Смирновой штучку;
фарсу Саши и Ишки Мятлева стихи…”
Лермонтов, часто приезжая в столицу, становится верным другом семейства Карамзиных,
и особенно Софьи Николаевны, которая была старше его на двенадцать лет.
По тогдашним понятиям, женщина 34—35 лет считалась немолодой, достигшей «бальзаковского возраста»,
хотя многие из светских женщин именно в этом возрасте находились в расцвете физических и духовных сил.
Именно так чувствовала себя Софья Николаевна.
Софи Карамзина скончалась на пороге новой эпохи, в 1856 году, 54-х лет от роду.
Но и на смертном одре она сохранила и детскость и светскость, повторяя в бреду,
что «смерти нет, смерть одно ведь жеманство»
(из письма Ф.И. Тютчева).
Источник
