Кто-то из наиболее знающих и осведомленных сказал, что Илья Эренбург – самый забытый
из всех самых знаменитых советских писателей.
Это не так. Точнее, почти что не так. Эренбурга забыли, но не совсем.
Наши современники его, конечно, не читают, но кое-кто еще помнит,
что Илья Эренбург ввел в обиход название знаменитой эпохи в истории нашей страны:
В 1954 году далеко за просторы литературного творчества он вывел "Оттепель",
озаглавив этим эпохальным словом свой послесталинский роман.
За тридцать два года до этого увидел свет его роман "ХХ", в своем полном названии
"Необычайные приключения Хулио Хуренито и его учеников…".
Звали героя более длинно: Хулио-Мария-Диего-Пабло-Анхелина Хуренита.
Роман имел грандиозный успех, поскольку, с одной стороны, прочитывались в нем авантюрные приключения
главного героя, а с другой, ничего не прочитывалось общего с наскучившей читателю литературной традицией.
Это был так называемый "случай откровенного модернизма".
Его крупнейший знаток, Виктор Шкловский, сумел проникнуть в суть творчества автора "ХХ":
"В нем хорошо то, что он не продолжает традиций великой русской литературы и предпочитает писать "плохие вещи".
Он не только газетный работник, умеющий собрать в роман чужие мысли, но и почти художник,
чувствующий противоречие старой гуманной культуры и нового мира, который строится сейчас машиной".
Удалось предсказать Эренбургу в том же романе и нечто большее, чем строительство нового мира
с помощью машины.
Краткое название – "ХХ" – говорит о том, что в произведении "зашифрованы" точные предвидения.
Это, можно сказать, неслыханные ранее прогнозы на весь ХХ век, опубликованные почти открытым текстом.
Сошлось все: Вторая мировая война и атомная бомба, Ялтинская конференция и гибель миллионов
в нацистских газовых печах, Хиросима и крах пролетарской революции, закончившийся распадом СССР
и продолжающимся распадом того, что от него осталось.
Как это удалось Эренбургу, подвергнуть глубокому анализу, не выяснено до конца.
Признано только, что он был замечательным публицистом, выдающимся журналистом,
прошедшим Испанскую войну и создавшим автобиографическую прозу,
оказавшись на Великой отечественной войне.
Потом он создал и другой шедевр автобиографической прозы – "Люди, годы, жизнь",
написав в нем такое, что в полном объеме никто в СССР не решался напечатать полностью даже в "оттепель",
и ходила эта вещь по рукам в машинописных списках "Самиздата".
Он служил корреспондентом "Известий" в Париже и там написал роман "Второй день"
с библейским эпиграфом
Да будет твердь среди воды. И стало так. И был вечер, и было утро, день второй".
Из-за того, что написал ниже эпиграфа, роман в СССР печатать отказывались категорически,
и Эренбург, по его признанию, "решился на отчаянный поступок: напечатал в Париже несколько сот
нумерованных экземпляров и послал книги в Москву – членам Политбюро,
редакторам газет и журналов, писателям".
Второй из этих экземпляров предназначался И.В. Сталину.
Он и решил судьбу книги, в которой был и такой абзац:
"По привычке в душной темноте бараков строители еще обнимали женщин.
Женщины беременели, рожали и кормили грудью.
Но среди грохота экскаваторов, кранов и лебедок не было слышно ни поцелуев,
ни воплей рожениц, ни детского смеха".
. И столь же предельно честен и выразителен весь роман.
Исаак Бабель, читавший его в рукописи, сказал: "Ну, если напечатают, это будет чудо…"
Оно и случилось. В первом томе мемуаров "Люди, годы, жизнь" Эренбург о природе этого чуда
выразился весьма недвусмысленно:
"В тридцатые – сороковые годы судьба книги зависела от случайности, от мнения одного человека.
Это было лотереей, и мне повезло – несколько месяцев спустя я получил длинную телеграмму от издательства:
высылают договор, поздравляют, благодарят".
Начало Великой отечественной войны он предсказал с точность до одного дня.
В. Каверин вспоминал: "Первого июня 1941 года мы вместе поехали навестить Ю.Н.Тынянова в Детское Село,
и на вопрос Юрия Николаевича: "Как вы думаете, когда начнется война?" - Эренбург ответил: "Через три недели".
Ему принадлежит и введение в оборот слова "фриц" и заслуженное первенство во всей антигитлеровской пропаганде.
В этом он превзошел Сталина, который из-за внезапности нападения на СССР так растерялся,
что спрятался на десять дней на ближней даче, и только на одиннадцатый день выступил с нехарактерным
для него обращением к народу: "Братья и сестры!"
Перу Эренбурга, кроме десятков других, принадлежит и статья "Оправдание ненависти",
в которой он объяснил, почему "Волкодав - прав, а людоед – нет".
В том же году, 27 января, как раз в день рождения Эренбурга, в торжественной обстановке
в Свердловском зале Кремля ему была вручена Сталинская премия мира,
присуждавшаяся раньше только иностранцам.
Почему? Более поздние исследования показали, что это был всего лишь один из эпизодов
давно разработанного, а теперь претворявшегося в жизнь чудовищного сценария,
превосходившего по масштабам "всесоюзные чистки" 1937 года.
Смерть Хозяина остановила жестокое развитие событий.
Но то, что она так близка, 27 января 1953 года никто не знал.
Потому-то отчаянно смело прозвучали на том помпезном вручении слова Эренбурга:
"На этом торжестве в белом парадном зале Кремля я хочу вспомнить тех сторонников мира,
которых преследуют, мучают, травят, я хочу сказать про ночь тюрем, про допросы, суды –
про мужество многих и многих…"
Однако даже этот мужественный поступок, по дьявольскому замыслу Хозяина,
являлся частью все того же сценария.
Он писал стихи и романы, рассказы и очерки, статьи и заметки.
Их в СССР читали миллионы людей, сегодня знают немногие, но есть надежда,
что круг читателей вновь расширится поколения приблизительно через два.
По популярности он был сравним с самим Сталиным.
Известно и то, что Гитлер после взятия Москвы первым делом собирался повесить именно Эренбурга.
Москву Гитлер не взял, и всю войну Эренбург получал сотни писем с фронта,
в одном из которых сказано так:
"Хотя я тебя не видел, но знаю, что душа у тебя хорошая. Русская. Хорошая у тебя душа. Пиши, если можешь".
О личной жизни Ильи Эренбурга почти ничего не известно, и это к лучшему,
ибо в противном случае и этот замечательный человек стал бы достоянием тупых домыслов
и развесистых публикаций.
Впрочем, домыслов о его жизни и без того хватит на несколько толстых томов.
У него была одна дочь, Ирина. Она называла отца "Илья".
Муж ее погиб на фронте в 1941-м, замуж она больше не вышла.
Эренбург умер в 1967-м, уже при Брежневе.
В 60-х при Хрущеве сделал все, что мог, для того, чтобы вызволить из забвения гениального Мандельштама.
О его трагической гибели сказал:
"Кому мог помешать этот поэт с хилым телом и с той музыкой стиха, которая заселяет ночи?".
Для оформления наследства дочери писателя потребовалось метрика.
Бумага где-то затерялась, и женщина-нотариус сказала:
"Вашей метрикой будут мемуары вашего отца".
Владимир Вестер • 27.01.2016