Весной 1951 года Марку Самойловичу позвонили из московского Театра имени Станиславского:
– Мы сейчас готовим к постановке пьесу драматурга Девятова «В Лебяжьем», –
раздалось в телефонной трубке.
– Музыку к спектаклю пишет композитор Мокроусов.
Не напишете ли вы стихи для грустной осенней песни?
«Само имя Бориса Мокроусова звучало для меня музыкой, песней, поэзией, – начал свой рассказ Лисянский.
- Его песни были у всех на слуху.
Марк Лисянский
Нетрудно догадаться, что, услышав это имя, я сразу же согласился написать «грустную осеннюю песню»,
как меня об этом просили, и в тот же день мы условились встретиться с композитором у него дома.
Жил он где-то на Фрунзенской набережной в одной комнате вместе с женой,
ее матерью и крохотным сыном.
Дверь мне открыл красивый широкоплечий голубоглазый человек в белой рубашке с лихо распахнутым воротом.
Что-то в нем было волжское, бурлацкое, разинское. Ничего от знаменитости.
Открытый теплый взгляд, добрая улыбка и… «Прошу. Я вас уже жду…»
Мокроусов сел за рояль, начал импровизировать, напевая какие-то слова,
не имеющие никакого отношения к осени. Он играл и посматривал на меня.
А я не столько слушал музыку, сколько любовался им. Он это заметил.
Борис Мокроусов
– Мне показалось, что вы меня не слушаете.
Наша осенняя песня должна быть грустной, но не тоскливой. У человека хорошо на душе.
Ему есть что вспомнить. Мы (я – в музыке, вы – в стихах) изобразим встречу со своей старой любовью.
Это не только об осени. Это о человеческой судьбе. Это о жизни…
Борис Андреевич стал снова играть.
Все, что он только что сказал, я почуял в мелодии, которую он несколько раз повторил.
В душе звучала музыка, четко обозначился ритм. И я произнес: «Осенние листья шумят в саду…»
Мокроусов обрадовался: – Очень хорошо! Но мне нужен простор. Надо удлинить строку. Чуть удлинить.
Он повторил: «Осенние листья шумят в саду…», начал играть, растягивая по слогам слова.
И вдруг лицо его озарилось. Он пропел: «Осенние листья шумят и шумят в саду…»
– Готова первая и главная строка песни! – сказал он.
– Остальные строчки за вами…
Вторая строка должна быть такого же размера. Только, пожалуйста, сочините очень простые слова.
Чтоб их могли петь все.
На второй день я принес готовое стихотворение. Не успел его прочитать, как Мокроусов заявил:
– А я уже сочинил музыку, – и улыбнулся. – Послушайте…
Он начал, напевая, играть, в некоторых местах поднимая глаза на нотный лист, лежащий перед ним на пюпитре.
Мокроусов дважды повторил: «Осенние листья шумят и шумят в саду…»
А потом он пропел какой-то довесок в три коротких строки из случайных слов.
Я легко представил осенний пожелтевший и поредевший сад и далеко видную тропинку,
по которой иду с любимой женщиной.
Но меня смутили три повисшие и зарифмованные между собой строки.
В них не было ничего общего с тем, что я уже сочинил.
– Писать под готовую музыку – это худо, – сказал я. – Худо дело…
– Наоборот, – возразил Борис Андреевич.
– Почему-то считают: писать стихи под музыку – порочный метод.
Получается: композитор, вчитываясь в стихи, может сочинить музыку, а поэт,
вслушиваясь в музыку, не может написать стихи в определенном ритме.
– Может, конечно, может, – воскликнул я.
– Но тут уж не до поэзии.
Так появилась песня «Осенние листья», которая вскоре после премьеры «В Лебяжьем»
покинула стены театра и стала путешествовать по белу свету.
Многим она запомнилась в исполнении Аркадия Райкина,
а сегодняшним молодым ее открыли проникновенным исполнением Алла Пугачева, Зара.
Так что жить ей и жить еще долгие годы.
Сайт Ностальгия
