Л. Бакст. Портрет З. Н. Гиппиус, 1906 г. (пастель)
Зинаида Гиппиус – дивная красавица, стильная, умеющая себя подать светская львица,
отважная амазонка, прекрасный музыкант, острый литературный критик, яркий, самобытный поэт,
отважный общественный деятель, замахнувшийся на реформу Православной церкви, ц
ельный, образованный интеллигент, умеющий признавать свои заблуждения,
женщина, мечтающая о любви и не нашедшая её в своём единственном и обожаемом муже.
Сегодня это не полная характеристика одной из самых ярких и значительных женщин в России конца 19 начала 20 века.
«Гиппиус очень значительное, единственное в своем роде явление, не только поэзии, но и жизни.
Ее тоска по бытию, ее ужас холода и замерзания должны потрясти всякого,
кто с любовью всмотрится в черты ее единственного облика…»
Николай Бердяев, 1916
О каждой грани этой незаурядной личности можно писать очерки.
“Странное это было существо, словно с другой планеты…» - писал секретарь Мережковских поэт Вл. Злобин
(Тяжелая душа. Вашингтон, 1970. С. 32).
У современников к поэзии Зинаиды и к ней, как женщине, отношение было неоднозначным.
Пленённые красотой, статью и многообещающими улыбками и взглядами, поклонники заучивали её стихи
и осыпали её восторженными откликами, а потом мстили ей острой критикой и клеветой,
не получив взаимности.
“Изломанная декадентка, поэт с блестяще отточенной формой, но холодный, сухой, лишенный подлинного волнения
и творческого самозабвения” — так определяли З. Гиппиус некоторые критики начала 20 века (стихи 1904 -1906 гг).
Один из первых серьёзных критиков Иннокентий Анненский (“Аполлон”, книга III), говоря о ее “Собрании стихов” 1904 года,
увидел то, что Зинаида Гиппиус тщательно скрывала, быть может, даже от себя самой:
“В ее творчестве вся пятнадцатилетняя история нашего лирического модернизма”.
“Я люблю эту книгу за ее певучую отвлеченность”.
“Эта отвлеченность вовсе не схематична по существу, точнее — в ее схемах всегда сквозит или тревога,
или недосказанность, или мучительное качание маятника в сердце”.
Сергей Маковский, читая интимные дневники Зинаиды Гиппиус
(в архиве Мережковского и З. Гиппиус, перешедшем к В. А. Злобину),
нашел такую надпись:
“Стихи я всегда пишу, как молюсь” — фраза, до удивительности отражающая внутреннюю сущность З. Гиппиус.
«Об отношении Зинаиды Гиппиус к любви, тоже после ее смерти, писали очень много,
иногда — возмутительно не целомудренно, вплоть до публикации самых интимнейших ее писем и писем к ней…
Но если у кого-нибудь из наших поэтов-женщин и была тоска по Высшему Образу Любви
и стремление прорваться к нему сквозь преграду личного, эротического, интеллектуально земного
(т. е. умственно усложненного), то поэзия Зинаиды Гиппиус может этому служить примером » Ю. Терапиано/
Она была рождена для Любви и истово звала её многие годы.
Но как только мужчины приближались слишком близко, она, не найдя высокого интеллекта,
или тонкого душевного отклика на свои искания и порывы, скучала и отвергала поклонника,
причём всегда резко и безоговорочно, чем навлекала на себя гнев, а порой и мстительную злобу.
«Будем справедливы: немногие в жизни страдали от любви так, как страдала она.
Почему же она не только ничего не приобрела, но все потеряла?»
Владимир Злобин, глава из книги «Тяжелая душа» Гиппиус и Философов, 1958
З.Гиппиус и Д. Филосов
Надо признать, что к женскому творчеству мужчины современники не могут относиться
без учёта женской внешности и харизмы.
Вспомните Черубину Габриак, пока существовала интрига и были предположения,
что она красавица у критиков и поэтов мужского пола (Гумилёв, Волошин и др.) одни восторги и даже дуэль,
а потом, когда выяснилось, что автор, внешне непривлекательная женщина… то и к её творчеству интерес
был значительно утрачен.
Зинаида Гиппиус была удивительной женщиной, высокая и тонкая как стилет, с рыжими, вьющимися волосами,
которые могли укрыть её словно одежда, зеленоглазая с тонким подвижным, чудесным лицом, безусловно,
представала как объект сексуального вожделения многих мужчин.
Она радовалась этому обстоятельству и жила в предвкушении потрясающих телесно-душевных переживаний
при встрече СВОЕЙ ЕДИНСТВЕННОЙ ЛЮБВИ.
«Есть люди, которые как будто выделаны машиной, на заводе, выпущены на свет Божий целыми однородными сериями,
и есть другие, как бы «ручной работы», — и такой была Гиппиус.
Но помимо ее исключительного своеобразия я, не колеблясь, скажу, что это была самая замечательная женщина,
которую пришлось мне на моем веку знать
. Не писательница, не поэт, а именно женщина, человек, среди, может быть, и более одаренных поэтесс,
которых я встречал».
Георгий Адамович, «Зинаида Гиппиус»
В 18 лет Зинаида Гиппиус безоговорочно приняла Дмитрия Мережковского в свою жизнь… навсегда.
Что её пленило в нем
Маленький, ниже среднего роста, лишённый брутальности…он, проигнорировавший её прелести,
её женскую, обольстительную манеру поведения, пленил её утончённым и глубоким знанием литературы.
Это так выделяло Дмитрия среди окружавших Зинаиду друзей-поклонников.
Именно с ним ей хотелось говорить о том, что всегда её влекло – о литературе, о Боге, о Вере.
Её откровенно удивляло его равнодушие к ней как… телу и горячий интерес к её душе, к её тайным переживаниям
и острому глубокому проникновению в суть вещей.
З.Гиппиус и Д. Мережковский
Будущий муж, Дмитрий Мережковский, отдавая дань интеллекту Зинаиды, но не найдя в стихах так близкого ему
символизма, взял с неё слово, что она не будет всерьёз заниматься поэзией.
Правда, пообещал в свою очередь не писать прозу.
Оба нарушили свои обещания…и остались в истории он как историософ, она как поэт.
«Ее стихи всегда обдуманны, умны, в них есть острая наблюдательность, направленная как вовне,
так и в глубь души; они всегда сделаны просто, но изящно и с большим мастерством…».
«Как сильный, самостоятельный поэт, сумевший рассказать нам свою душу, как выдающийся мастер стиха,
Гиппиус должна навсегда остаться в истории нашей литературы».
Валерий Брюсов, рецензия на «Собрание стихов. Книга вторая», 1910.
Зинаида Гиппиус всегда, прежде всего для себя, оправдывала холодность мужа к ней как к женщине,
дескать, есть более высокое значение и предназначение Любви.
А сама страдала, пыталась вызвать ревность, или полюбить другого. Нет, никто не стал для неё любимым.
Все 52 года их совместной жизни оставался только один, самый желанный, единственный на свете –
Дмитрий Мережковский, который не расставался с женой ни на один день и в тоже время до брезгливости
отвергал физическую близость… с ней.
Личная жизнь Зинаиды Гиппиус за внешней бравадой и позёрством, полна трагизма и внутренней борьбы.
1914 г
Три раза искушаема была Любовь моя.
И мужественно борется… сама Любовь, не я.
Вставало первым странное и тупо-злое тело.
Оно, слепорожденное, прозрений не хотело.
И яростно противилось, и падало оно
, Но было волей светлою Любви – озарено.
Потом душа бездумная,- опять слепая сила,-
Привычное презрение и холод возрастила.
Но волею горячею растоплен колкий лед:
Пускай в оврагах холодно, – черемуха цветет!
О, дважды искушенная, дрожи пред третьим разом!
Встает мой ярко-огненный, мой беспощадный разум!
Ты разум человеческий, его огонь и тишь,
Своей одною силою, Любовь, – не победишь.
Не победишь, живущая в едином сердце тленном,
Лишь в сердце человеческом, изменном и забвенном.
Но если ты не здешнего – иного сердца дочь,-
Себя борьбою с разумом напрасно не порочь.
Земная ярость разума светла, но не бездонна.
Любовь! Ты власти разума, как смерти, неподклонна.
Но в Третий час к Создавшему, приникнув, воззови,-
И Сам придет Защитником рожденной Им – Любви.
«Третий час», 1906г.
Так сама З Гиппиус воспринимала себя, своё творчество видно из нескольких фрагментов её
автобиографического очерка.
«К 12 годам «хорошо знала Гоголя и Тургенева», а к 14 «перечитала всю русскую литературу».
Искренне признаётся: «Умела заниматься тем, что нравилось, а к другому до странности была тупа».
«Книги — и бесконечные собственные, почти всегда тайные, писания — только это одно меня, главным образом,
занимало. Пристрастилась одно время к музыке (мать моя была недурная музыкантша), но потом бросила,
чувствуя, что «настоящего» тут не достигну. Характер у меня был живой, немного резкий, но общительный,
и отнюдь не чуждалась я «веселья» провинциальной барышни.
Но больше всего любила лошадей, верховую езду; ездила далеко в горы…
Д. С. Мережковский в то время только что издал первую книжку своих стихотворений.
Они мне не нравились, как ему не нравились мои, не напечатанные, но заученные наизусть некоторыми из моих друзей.
Стихи мои в первый раз появились в печати в ноябре 1888 г. в «Северном Вестнике», за подписью З. Г.
Стихи я всегда писала редко и мало, — только тогда, когда не могла не писать.
Меня влекло к прозе; опыт дневников показал мне, что нет ничего скучнее, мучительнее и неудачнее личной прозы, —
мне хотелось объективности. Первый мой рассказ «Простая жизнь» (заглавие изменено М. М. Стасюлевичем на
«Злосчастная») был напечатан в 1890, кажется, году в «Вестнике Европы».
Я писала романы, заглавий которых даже не помню, и печаталась во всех, приблизительно, журналах,
тогда существовавших, больших и маленьких.
И, наконец, последнее высказывание Зинаиды Гиппиус на эту тему:
«О себе лично писать и говорить почти нельзя. А судить себя, оценить себя в литературном или каком-либо
ином отношении — нельзя совсем. Это дело других. Скажу только, что сама я придаю значение очень немногим
из моих слов, писаний, дел и мыслей. Есть три-четыре строчки стихов: «…хочу того, чего нет на свете…»;
«…в туманные дни — слабого брата утешь, пожалей, обмани…»; «Надо всякую чашу пить до дна…»;
«Кем не владеет Бог — владеет Рок…»; «…это он не дал мне — быть…» (о женщине).
Если есть другие — не помню. Эти помню.»
Мы, — скромные, — бесстыдно молчаливы.
Мы в радости боимся быть смешны, —
И жалобно всегда самолюбивы,
И низменно всегда разделены!
Мы думаем, что новый храм построим
Для новой, нам обещанной, земли…
Но каждый дорожит своим покоем
И одиночеством в своей щели.
Мы, — тихие, — в себе стыдимся Бога,
Надменные, — мы тлеем, не горя…
О, страшная и рабская дорога!
О, мутная последняя заря!
(ТОЛЬКО О СЕБЕ, 1904)
Взгляд со стороны на семейную жизнь Зинаиды Гиппиус одного из биографов: Мережковский весь день ходил
по дому в ночных туфлях с большими помпонами, четыре часа обязательно писал,
а потом его любимым занятием были бесконечные споры и дискуссии с Философовым и Гиппиус.
Иногда именно её называли мужем, а его женой.
Утверждая, что она оплодотворяет его идеями, которые он воплощает в своих произведениях.
Это последнее расхожее мнение литературных критиков 20 века выдаёт мировоззренческую узость,
характерную для советского образования.
Души, как таковой, в материалистическом ленинизме не было места, а значит и всякие метафизические идеи
были под запретом.
А ведь хорошо известно, что в духовном плане женщина ВСЕГДА оплодотворяет мужчину идеями,
а мужчина вынашивает и придаёт материальную форму.
Это, как раз, противоположно тому, что происходит на физическом уровне, где женщина вынашивает и рожает.
В творчестве, где царствует Душа, женщина выполняет роль Музы.
А если женщина творит, то чаще всего проявляет мужские качества (скульптор Мухина).
Неспроста и у Цветаевой и у Ахматовой, нет, нет да и появлялись стихи от мужского имени.
Зинаида Гиппиус, как и в юности, стихи писала только тогда, когда не могла не писать.
И в её строках блещет проницательный, совсем неженский ум.
Печали есть повсюду…
Мне надоели жалобы;
Стихов слагать не буду…
О, мне иное жало бы!
Пчелиного больнее,
Змеиного колючее…
Чтоб ранило вернее —
И холодило, жгучее.
Не яд, не смерть в нем будет;
Но, с лаской утаенною,
Оно, впиваясь, — будит,
Лишь будит душу сонную.
Чтобы душа дрожала
От счастия бес словного…
Хочу — святого жала,
Божественно-любовного.
( СВЯТОЕ, 1905)
У неё были романы, но при всех сплетнях и лжевоспоминаниях о тесных отношениях, есть
внутренняя уверенность, что до физической близости дело не доходило.
Слитая воедино с мировоззрением мужа, пылая от страсти, она могла ночь напролёт писать любовное письмо,
вычерпывая, таким образом, энергию поступка, который впоследствии не смогла бы себе простить.
Как к этому относился муж? Никак.
Он игнорировал увлечения жены, не удостаивая вниманием ни блеска жениных глаз, ни «счастливого» соперника.
Ему всегда, подчёркиваю, всегда было с ней хорошо, нет, скорее он не мог обходиться без того,
чтобы не поделиться с женой своими мыслями, проверить так ли он излагает идею, которую она ему подарила.
Мережковский ценил выше всех авторитетов мнение своей жены, в спорах оттачивал своё перо.
Они интеллектуально не могли насытиться друг другом.
Неожиданно Зинаиде самой пришлось столкнуться с влюбленностью мужа через тридцать лет брака.
Мережковский, наконец, встретил свой идеал.
Юная художница – натура творческая, но, прежде всего, пышнотелая, круглолицая девица,
младше него более чем на тридцать лет.
Да и возраст мужчин к этому времени весьма располагает обожествлять юных созданий.
На его неожиданно открывшийся порыв любовной поэзии, она отвечала пылкими письмами. Всё совпало.
Он был покорён. Зина приняла избранницу мужа, приблизила к себе, даря дружбой. Но каково это?
Какие терзания испытывала горячая, страстная натура Зинаиды, можно только предполагать.
Дело закончилось неожиданно – скоропостижной смертью прелестницы.
И жизнь продолжалось во взаимном глубоком уважении, по-мужски крепкой дружбой,
трогательной заботе друг о друге ещё двадцать лет… до конца.
Париж-1940
Мне о земле – болтали сказки:
“Есть человек. Есть любовь“.
А есть – лишь злость.
Личины. Маски. Ложь и грязь.
Ложь и кровь.
Когда предлагали мне родиться –
Не говорили, что мир такой.
Как же я мог не согласиться?
Ну а теперь – домой, домой!
Из очерка Ю.Терапиано, посвящённого памяти Зинаиды Гиппиус (Нью-Йорк, 1953):
“Поэзия Гиппиус остра, индивидуальна, интеллектуальна.
В ней много чувства — сконцентрированного, сжатого, скрытого под броней кажущейся холодности, много иронии,
иногда даже с оттенком вызова…
З. Гиппиус принадлежала к поэтам-одиночкам…”
И только однажды Зинаида Гиппиус хотела порвать с Мережковским, когда тот, очарованный фашизмом,
сравнил Гитлера с Жанной Д’Арк.
А после смерти мужа в 1941 году едва не покончила с собой.
Жила ещё четыре года, тенью бродя по улицам Парижа.
Из последних стихов, написанных в дни Второй мировой войны.
БЕЗ ОПРАВДАНЬЯ
Нет, никогда не примирюсь.
Верны мои проклятья.
Я не прощу, я не сорвусь
В железные объятья.
Как все, пойду, умру, убью,
Как все – себя разрушу,
Но оправданием – свою
Не запятнаю душу.
В последний час, во тьме, в огне,
Пусть сердце не забудет:
Нет оправдания войне!
И никогда не будет.
И если это Божья длань –
Кровавая дорога.
Мой дух пойдет и с Ним на брань,
Восстанет и на Бога.
Автор статьи Валентина Демидова-Кайма