Раскопала занятную историю из жизни русской актрисы Екатерины Николаевны Рощиной-Инсаровой,
рассказанную ею самою в 1965 году в интервью Радио Свобода...
Когда шла «Гроза», во время первого акта, во время монолога Катерины, я сидела на первом плане,
это, так сказать, кредо всей роли, все то, что Катерина собой представляет, она рассказывает,
очень важный монолог, в очень маленьком расстоянии…
Не было павильонов, а были декорации сада, так что были кусты.
И вдруг на первый план в нескольких аршинах от меня вылезла какая-то девица в ситцевой кофточке,
с рукой полной семечек.
И стояла на первом плане на сцене. Я ей, закрыв лицо, незаметно для публики, сказала «Уйдите отсюда!».
Она хохотала.
Тогда я рабочему, который в кулисе, сказала: «Уберите ее!».
Рабочий махнул рукой и захохотал.
Как я кончила первый акт, я не помню.
Вы сами можете понять состояние актрисы, когда видишь такое безобразие, которое творится на сцене.
Опустился занавес, аплодисменты, хотели поднять занавес, я сказала:
- Нет! Потрудитесь рабочих позвать на сцену!
- Что случилось?
- Ничего не случилось, потрудитесь позвать рабочих на сцену, потом я вам объясню, что случилось.
Рабочие пришли все.
Я говорю:
- Чья знакомая, кто позвал, кто выпустил на сцену?
Молчание. Я сказал им все, что я о них думала в довольно резкой форме, очень резко, в повышенном тоне.
Тогда выступил старший рабочий и говорит:
- Катерина Николаевна, теперича кричать нельзя! Теперича мы все равны.
Вот тут я уже вышла совершенно из себя.
Я говорю: - Что!? Ты со мной равен!?
Схватила свой головной убор, довольно тяжелый, золотом шитый кораблик, сорвала с головы.
Кинула ему в лицо, сказала: - Играй сам, мерзавец, второй акт, если ты со мной равен!
Пусть на тебя смотрят!
И ушла в уборную. Со мной сделалась истерика. Я заплакала.
Действительно, это настолько возмутительный случай, что и описать нельзя.
Конечно, волнение, режиссеры побежали к рабочим, рабочие к режиссерам: что ж теперь делать?
Я говорю: - Я играть не буду, пусть он играет второй акт, если он со мной равен!
Дали мне валерианку, задержали антракт. Я успокоилась, вышла, еще при закрытом занавесе:
- Потрудитесь рабочих на сцену опять позвать!
- Катерина Николаевна, вы не волнуйтесь.
- Я не волнуюсь, я совершенно спокойна, будьте любезны позвать рабочих на сцену.
Пришли рабочие, уже довольно встревоженные.
Я им говорю: - В заднюю кулису, марш! Все, как стадо баранов, кинулись туда, назад.
Я подошла к ним: - Садись!
Сели. - Сапоги снять!
Все сняли сапоги.
Один, я слышу, шепчет: - Батюшки, с ума сошла!
- Я тебе покажу, как я сошла с ума!
Если хоть один мерзавец перейдет вот за эту черту – убью! Поняли!?
Сыграли пьесу. Они сидели - муха не пролетела.
Когда антракт, то они надевали сапоги и начинали работать, потом снимали сапоги и сидели.
Потом кончился спектакль, я пришла в режиссерскую, там сидел убитый совершенно режиссер
: что теперь будет, это рабочие, будет заседание, будет скандал, что Катерина Николаевна наделала!
Я пришла и говорю: - Я сегодня получила оскорбление, то есть театр получил в моем лице оскорбление.
Если бы это было раньше, старые рабочие, старого режима, оштрафовали бы их, наверное, по три рубля с человека,
а потом я, по свойственной мне широте натуры, наверное, бы им по пяти заплатила, пожалела бы.
Но так как меня оскорбили автономные граждане, равные со мной, в автономном театре, то я требую удовлетворения.
Я продолжать работу в театре не могу без этого.
- Что вы хотите, Екатерина Николаевна?
- Я хочу, чтобы в четверг мне была прислана повестка, что было собрано собрание рабочих,
на которое я приду и внушу им хорошие манеры, как себя надо держать в театре автономном.
Причем, я желаю, чтобы эта повестка была бы напечатана в Типографии государственных театров,
а не на ротаторе, не на пишущей машинке.
- Екатерина Николаевна, это по техническим соображениям невозможно.
- Это меня не касается, не обязана с этим считаться. Я так хочу, и это должно быть исполнено.
- Но это каприз!
- Да. Я довольно скромный человек, но когда мне рабочий Сидоров или Иванов говорит,
что он со мной равен в театре, то я хочу показать, что он со мной не равен, что я могу диктовать свои условия.
Так вот я желаю, чтобы эта повестка была отпечатана в Типографии государственных театров.
Если она будет опечатана иначе, то я на собрание не приду.
Предупреждаю вас, что повестка должна мне быть вручена до 12 часов дня.
Если она будет вручена в две минуты первого, я не приду.
- Это каприз, Екатерина Николаевна!
- Да, каприз, я хочу покапризничать, в первый раз.
Если мне хотят показать, что со мной равны, я хочу показать, что со мной не равны.
Я могу капризничать.
Одним словом, в четверг, без четверти 12, повестка мне была вручена,
отпечатанная в Типографии государственных театров.
Я на собрание это не пошла, потому, что я уже решила, что не могу работать в театре при таких условиях,
в такой нервной атмосфере.
Пришла в контору, получила жалование.
Как сейчас помню, по 9 марта, и написала:
«Получив расчет по 9 марта, на службе в Государственном Александринском театре больше не состою.
Екатерина Рощина».
Это было весной, а осенью ко мне пришла сторожиха, которая стерегла наши уборные, она очень меня любила,
и говорит: - Катерина Николаевна, я к вам делегатом.
- От кого делегатом?
- Очень по вас рабочие страдают. Очень страдают, что вы ушли.
Говорят, что она иногда и ругнет, но ведь она и пожалеет, и присоветует что-нибудь.
И, опять же, без языка сидим на общих собраниях. Так что вы забудьте.
Извиняются, просят прощения, просят вернуться.
Я сказала: - Нет, очень жалею, кланяйтесь им всем от меня, злобы на них не питаю, но не вернусь.
И уехала на Украину.
Дело было в 1918 году.
mazyk)